Мать пошла, крестясь и шепча:

– Спаси его, Царица Небесная...

У калитки она повстречала Тимошу Данилина. Тот как бы стеснялся своего высокого роста и от этого чуть сутулился, застенчивый, услужливый. Он расправил складки косоворотки, снял шляпу:

– Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна! Серёжа дома?

Мать обрадовалась, заговорила торопясь:

– В саду он. Всё ходит, ходит, должно, расстроен чем то. А чем – не могу взять в толк. Пойди к нему, Тимоша, расспроси, растормоши...

– Хорошо, тётя Таня. Постараюсь.

Она растворила калитку пошире, пропустила его в сад, а сама осталась ждать, а чего ждать, сама не знала; ей всё казалось, что сыну грозит какая то опасность.

– Серёжа, где ты? – послышался голос Тимоши в тёмном саду.

– Здесь я, – отозвался Есенин. – Иди сюда! – Но сам с неосознанной надеждой рванулся навстречу товарищу. Они обнялись.

– Ты что же, – заговорил Данилин с укоризной, – приехал утром и никому не показался! Загордился, что ли?..

– Грустно шутишь, Тимоша, – отозвался Есенин. – Не до гордости мне сейчас. Да и гордиться то нечем... Легла на душу какая то тяжесть, давит так, что вздохнуть больно, в рёбрах отдаёт. Не могу избавиться от этой боли...

Данилин поёжился от свежести. Есенин заметил это, увёл его в амбар.

– Здесь теплее. Садись на топчан. – Сам сел на табуретку у стола, потрогал бесцельно бумаги. Тимоша кивнул на исписанные листки:

– Что нибудь новое сочинил?

– Сочинил, Тимоша. Поэму о Евпатии Коловрате, рязанском богатыре. Былины, должно быть, повлияли...

– Самому то нравится?

– Нет. Стилизация.

– Прочитаешь?

– Конечно!

Они сидели друг против друга, и грели их теплота и доверчивость, которыми с давних пор прониклись их сердца. Тимоша окинул взглядом амбар, где в углах скопилась глухая чернота и что то шуршало. Жёлтой лужицей дрожал на столе слабый свет лампы.

– А у тебя, знаешь, уютно, Серёжа. Это, безусловно, не зал в барском особняке... Зато здесь свила себе гнездо поэзия!

Есенин молчал, пытался вздохнуть, но не мог: действительно мешала боль в рёбрах. Тимоша наблюдал за ним с дружеской и озабоченной улыбкой.

– Может быть, ты влюбился, Серёжа?

– Нет, до этого пока не дошло, – ответил он. – А что, разве заметно?

– Беспричинно вздыхать не станешь... Я к тебе вроде бы как посол.

– От кого же? – Есенин встревожился.

– От Лидии Ивановны Кашиной.

– Зачем я ей понадобился?

– Понравился ты ей, – сказал Тимоша. – Интересный, говорит, молодой человек. И лицом хорош, и держится приятно – настоящий интеллигент... А когда узнала, что ты сочиняешь стихи, загорелась вся, разволновалась... Она ведь, в сущности, одна здесь. Муж в Петербурге, большой чиновник или генерал... Единственное её развлечение – выезды на лошади в поле, музыка, книги, кстати, на многих языках. С детьми занимаюсь в основном я...

Есенина подмывало желание не только пойти, а побежать с Тимошей в барский дом, в другой, как ему представлялось, мир, светлый, чистый, необычайный. Но он нашёл в себе силы отказаться:

– Я считаю, Тимоша, что из меня не выйдет человека для барских развлечений. Да и с какой стати? Я и видел то её лишь один раз... чисто случайно. За приглашение благодарю...

– А ты, оказывается, с характером, – сказал Тимоша, несколько удивлённый и не без гордости за товарища. – Цену себе знаешь. И я начинаю кое о чём догадываться... Ну, я пойду...

Есенин проводил Тимошу Данилина до калитки и вернулся в сад. В первый момент он пожалел, что не пошёл с ним, – оставаться одному в темноте было бесприютно и нерадостно, а спать, как назло, не тянуло.