– Татьяна Фёдоровна, я бы хотела повидать вашего сына. Он дома?

Есенин узнал этот голос и тотчас встал.

– Милости прошу, – ответила мать. – Он в саду. Я его сейчас позову.

– Не надо, – сказала Кашина, проходя мимо неё в калитку.

Есенин очутился рядом.

– Лидия Ивановна, добрый вечер, – произнёс он слегка дрогнувшим голосом. – Извините, что я заставил вас...

Она прервала его:

– Почему вы отказались от приглашения? Вы хотите, чтобы я сделала это сама?

– Я постеснялся, а если сказать откровенно, не посмел...

Они сели на скамеечку, врытую возле амбара. Из приоткрытой двери свет лампы, с усилием раздвигая темень, косо падал на траву.

– Тимофей Петрович, – заговорила она приглушённо, – сказал мне, что вы пишете стихи... и неплохие... А я так люблю поэзию. Мне бы хотелось познакомиться и с вашими стихами, и с вами... Приходите, пожалуйста, я буду рада видеть вас у себя...

– Спасибо, приду, – ответил Есенин и подумал, что она была в этот момент не такая, какой он видел её в поле на рыжей лошади, не властная и нетерпимая, а обыкновенная женщина, одинокая и немного грустная.

Она поднялась и заглянула в амбар. Держась за косяки двери, с изумлением озирала она это утлое гнездо, приметила на столе возле лампы стопочку бумаг.

– Здесь вы и работаете?

– Да.

– Разве так можно?

– Писать везде можно. Было бы о чём и как.

– Это, пожалуй, верно... – Она повернулась к нему. – Прощайте, Сергей Александрович. Доброй ночи.

Она пошла через улицу в сторону своего белого дома, и вскоре её чёрное платье слилось с темнотой ночи.

Есенин вернулся в амбар. Разделся, аккуратно повесив пиджак на гвоздь, затем загасил лампу и лёг на соломенный матрас под одеяло. Постель была прохладной, и он сжался, подтягивая колени к подбородку. А согревшись, вытянулся, закинул руки за голову, глядел в глухой мрак, скопившийся под крышей. В углу мышь точила зубы, прогрызая новый для себя ход, грызла без устали, упорно и методично, как заведённая. Это походило на торканье сверчка на печи. Под эти однообразные, с детства привычные звуки он задремал. Над головой его роились слова, слова укладывались в строчки, выстраивались строфы. Образы вспыхивали в мозгу и тут же истлевали, и память в полусне не в силах была задержать их, запечатлеть – он уснул.

15

Утром на звоннице гудели колокола – день был воскресный. Но Есенин не слышал звона, он спал, не подозревая того, что в этот час происходило в избе.

Сестрёнка Катя сидела у окошка и наблюдала, как из храма неторопливо выходили люди. От празднично одетой толпы отделилась женщина, которую все звали Воробьихой, – быстрая на ногу, востроглазая и пронырливая, – она направилась к избе Есениных.

– Мама, – живо известила Катя, – к нам Воробьиха идёт!

Мать готовила завтрак, самовар уже кипел. Заглянув в зыбку, где безмятежно спала Шура, мать приблизилась к окошку.

Воробьиха двигалась походкой, похожей на трусцу, немного припадая на одну ногу и озираясь по сторонам. По этим оглядкам мать догадалась, что спешит она неспроста – или с новостью, или по неотложному делу. Была она баба одинокая – бобылка, хоть и пронырливая, с собачьим нюхом, но услужливая, незлобивая и на удивление бескорыстная, и Татьяна Фёдоровна принимала её с ласковым покровительством и доверием.

– Может, она к Ерофеевне торопится? – вслух подумала мать, погладив Катю по голове. – К нам ей вроде бы и незачем. Разве что чайку попить...

– К нам, – решительно крикнула Катя.