Джульетте нравилось думать, что с тех пор она перестала задирать нос. Прибыв в Нью-Йорк во второй раз, она наконец разглядела темные пятна, таящиеся под западным глянцем.

– Я выбрала его сама.

Рома вздрогнул. Он не ожидал, что она скажет что-то еще.

– Твое имя? – уточнил он.

Джульетта кивнула. Она не смотрела на него и даже не моргала.

– Дети в Нью-Йорке насмехались надо мной, – сказала она. – Они спросили, как меня зовут, и, когда я назвала им мое китайское имя, начали смеяться, повторяя его слоги снова и снова, как будто распевать их – просто уморительно.

Ей тогда было пять лет. Рана от тех насмешек давно заросла, покрывшись толстой кожей и мозолями, но порой, в плохие дни, она все еще ныла.

– Для Запада мое имя звучало слишком по-китайски, – с усмешкой продолжала Джульетта. Непонятно, откуда взялась эта усмешка, ведь ей сейчас совсем не весело. – Ты знаешь, как это бывает – а может, и не знаешь. Временное решение, предназначенное только для места, где тебе предстоит временно жить, но теперь эта временная штука въелась так глубоко, что от нее невозможно избавиться.

Едва произнеся эти слова, Джульетта почувствовала, как к горлу подкатила тошнота, поскольку она сразу же осознала, что сказала слишком много. Ветреная современная девица Джульетта, чья миссия заключалась в том, чтобы помочь ей выжить на Западе, запустила в нее свои коготки так глубоко, что она уже не знала, где кончается личина и где начинается она настоящая – если от нее настоящей вообще что-то осталось. У всех ее кузенов – Розалинды, Кэтлин и Тайлера – имелись английские имена, поскольку так проще было общаться с многочисленными иностранцами, контролирующими Шанхай, но их китайские имена не исчезли, они оставались неотъемлемой частью их личности, и временами родственники обращались к ним, используя именно эти имена. Джульетта же всегда оставалась Джульеттой.

Было душно. Они уже вошли во Французский квартал и шагали мимо рядов одинаковых частных домов со стенами, выкрашенными в яркие цвета, тонувших в зелени.

Джульетта опустила свой воротник и скорчила гримасу, когда Рома сказал:

– Джульетта…

Пограничная линия между врагом и другом горизонтальная или вертикальная? Представляет ли собой эта граница широкую равнину, по которой надо брести, или это высокая стена? Стена, на которую нужно карабкаться либо снести ее одним мощным ударом ноги?

– На этом мы закончили, не так ли? – спросила Джульетта. – Делай с тем, что мы узнали, что хочешь. Я уверена, что теперь, когда ты знаешь, что между Чжаном Гутао и Ларкспуром есть связь, тебе будет над чем работать.

Она свернула налево, рассчитывая срезать путь и попасть на соседнюю улицу, пройдя через двор. Трава во дворе доходила ей до лодыжек и словно шептала: пройди здесь, по мне.

И она шла, пока Рома не остановил ее, сжав ее плечо.

Она с силой шлепнула по его руке.

– Ты должен перестать вести себя так.

– Мы еще не закончили, – сказал он.

– Закончили. На этом все.

Ближайший дом отбрасывал глубокую тень, Рома и Джульетта стояли ровно на линии разграничения: с одной стороны был сумрак, а с другой – свет.

Рома смерил ее взглядом.

– Ты все еще считаешь, что это какая-то хитрая затея коммунистов, да? – вдруг спросил он, понизив голос, как будто до него только что дошло, что, находясь на улице, им необходимо говорить как можно тише.