Собрание проходило в большом зале с высоким потолком, повторяющим контуры шатровой крыши. В другой стране это помещение могло бы быть церковью с витражами и толстыми дубовыми балками. Здесь же оно служило для свадеб иностранцев и мероприятий, которые устраивали богачи.

Это парадокс, что сейчас его арендовали коммунисты.

– Надо сделать дело и уйти, – пробормотала Кэтлин себе под нос, повторив те слова, которое незадолго до этого в их доме произнесла Джульетта. Когда Джульетта зашла к ней и Розалинде и попросила помощи, в ней ключом била энергия и она уже надевала пальто.

– Неспроста среди коммунистов ведутся разговоры о том, что всю эту историю придумал какой-то гений из партии. Об этом не болтали бы, если бы не было доказательств. Если Чжан Гутао тут ни при чем, то доказательства будут указывать не на него, а на кого-то другого. Так что нам нужно искать именно их.

Присутствие Розалинды требовалось в другом месте – в кабаре, где у господина Цая была назначена встреча с иностранцами, на которых надо было произвести впечатление и которым надо было показать Шанхай во всем его блеске. Впрочем, судя по ее виду, Розалинда и при другом раскладе не пожелала бы, чтобы ее отправили к коммунистам. А Кэтлин в общем-то не возражала. Как бы она ни старалась презирать шанхайские порядки, она с удовольствием погружалась в здешнюю суету. Ей нравилось чувствовать себя частью чего-то большего, даже если она была всего лишь блохой на теле гепарда, несущегося за добычей. Если она разбиралась в политике, то она понимала и общество. А если она понимает общество, она может адаптироваться к нему и манипулировать его законами до тех пор, пока у нее не появится возможности мирно жить своей жизнью.

Как Кэтлин ни любила свою сестру, она не хотела жить так, как жила Розалинда – среди джазовой музыки и сверкающих огней. Ей не хотелось надевать костюм и пудрить лицо так, чтобы становиться белой, как лист бумаги, что каждый день делала Розалинда с презрительной усмешкой на лице. Джульетта не понимала, как ей повезло родиться с такой белой кожей, гладкой, как фарфор.

А Кэтлин оставалось одно – идти своим путем.

– Я студентка первого курса, – пробормотала она себе под нос, репетируя свой ответ на тот случай, если кто-то спросит ее, кто она такая, – и пишу в студенческую газету. Я надеюсь узнать побольше о возможностях, которые есть теперь у шанхайских рабочих. Я выросла в бедности. Моя мать умерла. Мой отец умер для меня… ох.

Кэтлин замерла. Парень, с которым она столкнулась, отвесил ей учтивый поклон.

– Прошу простить меня. Я не смотрел, куда иду. – На лице Маршала Сео играла сияющая улыбка, и Кэтлин изумленно уставилась на него. Неужели он ее не узнал? И почему он здесь?

Наверное, по той же причине, что и ты.

– Мне не за что вас прощать, – быстро ответила Кэтлин, склонив голову. Она повернулась было, чтобы уйти, но Маршал в мгновение ока преградил ей путь. И она едва не уткнулась носом в его грудь.

– Куда вы так спешите? – спросил он. – Собрание начнется только через несколько минут.

Он явно узнал ее.

– Я хочу найти место, где можно было бы сесть, – ответила Кэтлин. Ее сердце часто забилось в груди. – Здесь неважная акустика, так что лучше сидеть как можно ближе к сцене.

Неважно, что сейчас они не носили цвета своих банд, поскольку пришли на собрание тех, кто отвергал обе. Они были по разные стороны баррикад и оставались противниками.

– О, дорогая, не уходи, – сказал Маршал. – Послушай, вон там… – Он взял ее за локоть. Рука Кэтлин сразу же сомкнулась на рукоятке пистолета, который она прятала под жакетом.