– Зачем? – не поняла девушка.

– Затем. Едем в казино. Близнецы восторженно запрыгали.

– Там закрытая вечеринка, по пригласительным… – пояснила Ника.

– И что? – насмешливо прищурился Вовчик.

– Нас не пустят.

– Что? – Брат взглянул на нее так, что девушка мгновенно осознала: только что она сморозила самую большую глупость в своей жизни.

– Я… Я боюсь… – призналась Ника. – Я никогда в казино не была…

– Веруня, – ласково улыбнулся Вовчик, – ты в детстве в дурака играла?

– А то, – обиделась Вероника.

– В казино – то же самое. Только дураков значительно больше. Собирайся. Или, – он вспомнил Марфин доклад, – тебе надеть нечего?

– Почему это нечего? – снова обиделась девушка.

Вначале она натянула шелковые черные брюки и черную же блузку-разлетайку.

– Не пойдет, – забраковал Вовчик. – Не на похороны едем. Ярче что-нибудь. И откройся побольше. Чего скрывать, когда есть что показать?

– Надень то новое, голубое, – предложила Марфа, – ты в нем просто Белоснежка!

Этот вечерний туалет Ника сочинила недавно. Ярко-голубое, как ее глаза, платье задорно открывало длинные ноги слева, а к правой стороне косо, до самого пола, удлинялось возрастающей по ширине кружевной белой оборкой. Оборка, взвихривая подол, волнисто уходила на спину и вновь появлялась уже на открытом плече, создавая у самого лица невесомую пену кружев, подчеркивавшую и нежный румянец щек, и яркую синеву глаз, и заиндивелость пушистых ресниц.

Вовчик восхищенно цокнул языком, показал большой палец:

– Класс! Будешь сегодня королевой бала, отвечаю!

Марфа с Петрушей восхищенно причмокивали.

– Ника, – серьезно обратился к ней Петр, – папе не забудь показаться! Он от такой красоты с ума сойдет!

– Ага! – подтвердила Марфа. – И Гена тоже! От зависти!

– Отставить! – скомандовал Вовчик. – Две психушки на одно казино – это перебор.

– Ну пожалуйста, – попросила Марфа. – Хоть одну для Гены можно вызвать?

– Попробую, – серьезно пообещал Вован и щелкнул Марфу по носу.

* * *

В казино Ника действительно не была ни разу.

Вовчик, увидев, что Ника немного отошла от переживаний, серьезно сказал:

– Ты на ЕВРа с этой грымзой не очень-то злись. Наоборот – пожалей. Они ведь и знать не знают, что такое родина.

– Как это? – возмутилась Ника. – А как же «Утро красит нежным светом»? А у Газманова – «Москва – звонят колокола»? Они что, телевизор не смотрят?

– Да нет, – терпеливо продолжил Вовчик, – асфальт, сестренка, не может быть родиной, на нем ничего не растет! А они в детстве, кроме асфальта, ничего и не видели! У ребенка, сама знаешь, должна быть своя полянка в лесу, где можно за жуками наблюдать, свой камешек на речке, чтобы трусы сушить, березка там, любимая, сарай какой-нибудь секретный, чтоб от взрослых спрятаться… Нет, Вер, точно говорю: убогие они, их пожалеть надо!

Пожалеть ЕВРа Ника была готова прямо сейчас. И изо всех сил. Останавливало одно – его отсутствие.

– Владимир Владимирович, – изогнулся в подобострастном поклоне мощноплечий охранник, распахивая дверь лимузина, – давненько вы нас не баловали! Совсем заработались!

– Редко на родине бываете, Владимир Владимирович, – радостно укорил галунистый, как конфетная коробка, швейцар, – скучаем за вами! Вы с дамой сегодня? Счастье-то какое!

– Сестра! – гордо представил Вовчик, пропуская Нику вперед.