– Скорей Голец! – в беседу вступили и мужики-лесорубы, добирающиеся на дальние вырубки.

– Ха, Голец. Сами ж сказали – кишка тонка.

– А молодой этот… Сиплый? Ну, что недавно вернулся? – Игнат ловко направлял беседу в нужное русло.

– Так он только вышел!

– А с Гольцом уже поцапался. И с каким-то приезжим…

– Так и Ломов с чужими задирался. Он всегда, как выпьет…

Так вот своих и выгораживали, однозначно утверждая, что убить несчастную Настю Воропаеву мог только кто-то чужой.

– Так, вы чужих-то в мае видали? – усмехнулся Ревякин. – Что-то участковому ни один не сказал.

– Так теперь упомни поди да-ак!

Алтуфьев поспешно спрятал улыбку и отвернулся. Его всегда умилял здешний финно-угорский говор. Почти все местные (особенно из дальних деревень) начало фразы произносили очень быстро, почти тараторили, а конец растягивали, выделяя интонацией, так, что не очень понятно было, то ли они что-то утверждают, то ли спрашивают.

«Тактеперьупомниподи да-а-а-АК!»

И вот это «дак» еще… Озванчивали согласные, а вместо «е» часто вставляли «и», причем непонятно, по какому принципу, к примеру, говорили «сИно», а не «сЕно», однако слово «сенокос» всегда произносили правильно.

– Ну, не видали, да. Дак они могли с реки…

– С Капши, что ли? – усмехнулся Игнат.

– Да не с Капши, с Койвы-реки! По ней лес сплавляют. И самоходные баржи ходят. В Онегу! И в Ладогу.

– Да знаю я Койву, на рыбалке бывал. – Ревякин отмахнулся, недоверчиво покачав головой. – Так она ж далеко!

– Это по дороге далеко, а по лесным тропкам – всего-то с десяток верст. Ну, полтора десятка… Бывало, матросики-то за водкой захаживали.

– А что Лом с чужим задирался, так все тут, у парома, и кончилось. А уж как у них там с Сиплым – то Голец знает, сосед. Вроде и там помирились.

– А не того ль чужого на озере недавно нашли?

– У Рябого Порога-то? Так он по пьяни ж!

– Там многие шеи ломали. Вон, Васька Глотов в прошлый год…

– Пить меньше надо, вот что!

Наконец, подошел паром. Погрузились. Застрекотала лебедка. Уже на том берегу Ревякин перебросился парой слов с паромщиком. Потом уселся в сверкающую коляску «Явы» и указал рукой:

– Пока вон по этой дорожке. Прямо.

Следователя из Тянска встретили в лагере без особых эмоций. Может быть, потому что тот явился с Ревякиным, а скорее, просто выгорели уже все. Ну, приехал следователь – так понятно!

Уж, конечно, закрыть станцию раньше времени никто не разрешил – деньги-то выделены! Да и опасности для юннатов пока что никакой не усмотрели. По всему, Настя погибла еще до появления ребят, что же касается аспиранта – так он же сам… Несчастный случай, чего зря огород городить?

А вот отвлечь детей от нехороших событий – это надо! Это теперь – первое дело начальника станции Анны Сергеевны Розовой. Вот она и старалась. Да и сам директор, товарищ Говоров приехал, посоветовал организовать для юннатов поход дня на два-на три куда-нибудь подальше. Эту идею ему подсказали в гороно, и так подсказали, что нужно было немедленно исполнять! Хорошо, Алтуфьев успел вовремя приехать, задержись еще на день – и не было бы кого допрашивать?

Коллеги сразу же поделили работу: Ревякин опрашивал тех, кто еще не давал показаний, так сказать, коврово, вдруг что всплывет? А сам Владимир Андреевич, устроившись на террасе, вызывал к себе выборочно, причем с ребятами сначала разговаривал с глазу на глаз, а уж потом записывал все в протокол, официально, в присутствии педагога – старшей пионервожатой Таи.