И все равно пора форсировать события.

Тимур Аркадьевич приглушил радио и позвонил Маше. Откликнулась сразу, он хорошо выдрессировал девочку.

— Маша, у меня к тебе поручение. Затраченное время оплатим, не волнуйся. Каверин снова влип, он в больнице. Ты уж к нему зайди, поговори, поддержи от лица всего нашего коллектива. Я очень на тебя рассчитываю. Очень.

— Я поняла, Тимур Аркадьевич. Конечно зайду. Все равно дома делать нечего. И планов никаких.

— Сочувствую твоей потере, Маша. Никита сейчас переживает что-то подобное. Вместе вам будет легче. Так ты справишься?

— Конечно. — Ни радости, ни облегчения, лишь послушание. — Естественно. Не волнуйтесь, Тимур Аркадьевич.

Он отключился. В офисе предстоит неприятное дело — разговор с Президентом. Хорошо бы Главный не приехал, сидел бы в своей резиденции под Можайском. Присутствие Президента с трудом переносил даже Тимур Аркадьевич. Слишком уж тот подавляет при общении с глазу на глаз.

Черный автомобиль пронесся мимо поста ДПС, который Реут по привычке называл ГАИ, и толстый полицейский отсалютовал вслед.

В себя Ник пришел в машине «Скорой помощи», попытался встать, но медики прижали его к кровати и приложили кислородную маску. Глаза пекло огнем, тошнило и хотелось выплюнуть легкие, раскалывалась голова; грохот и вопли, доносившиеся с улицы, отдавались набатом. Ник зажмурился и примирился. Некоторое время он прислушивался к своему телу; мысли разлетелись, все до единой. Ему даже понравилось безмыслие.

Но что-то нависло грозовой тучей, готовое ринуться вниз, взорваться в голове пониманием.

…Алексанян оседает, схватившись за живот, расплывается…

…мир расплывается от слез…

Убедившись, что жизни пациента ничего не угрожает, медики сняли кислородную маску, и Ник прохрипел:

— Со мной был парень, армянин, что с ним?

Седоусый врач переглянулся с пожилой медсестрой и сказал:

— Не знаю, к нам доставили только вас. Успокойтесь.

Ник полез в карман пальто, достал телефон, прищурился: глаза резало, он не видел деталей — только расплывчатые силуэты. В последний раз он звонил Алексаняну, нажать на кнопку повтора и…

— Больной, лежите, вам нельзя волноваться! — Медсестра попыталась отнять телефон, но Ник прижал его к груди, сел на кушетке.

— Гораздо больше я буду волноваться, если не узнаю, что с ним.

Телефон молчал. Ник зажмурился, с трудом подавляя тошноту, растянулся на кушетке и представил, как Артура тоже везут на «скорой», делают ему переливание крови. Его ударили ножом — конечно, нужна операция, ему не до ответа на звонки. И медики правда ничего не знают, там такая каша, не разберешь, кто с кем, кто палач, а кто жертва.

В больнице Ник узнал, до чего мерзкая процедура — промывание желудка. Зачем она нужна? Конечно, врачам виднее, но все же…

Потом его положили под капельницу. У стены — вторая кровать, пустая, аккуратно застеленная, рядом столик с аппаратурой. Реанимация, что ли? Слишком светло, несмотря на жалюзи, стены выкрашены в светло-зеленый. В углу черный шар камеры видеонаблюдения. Медсестра — эффектная рыжеволосая женщина лет тридцати — напугала отеком легких и велела не подниматься.

Зрение постепенно восстанавливалось, хотя слезы текли ручьем; жгло пищевод, хотелось откашляться, но было больно. Больше всего Ника раздражала беспомощность. Валяйся дохлятиной, а столько еще нужно успеть сделать! Зато мама вернулась, она мелким и займется. Может, больничка — тот самый отдых, который необходим организму? Желанная передышка?

Ближе к обеду пришла другая медсестра, чернявая, но тоже очень красивая, измерила давление.