|
.. А вчера посол франков Шуазель-Гуфьс вручил реису-эфенди проект мира с Россией. Кучук-Гуссейн сказал, что войска разбегаются: -- А янычары бегут с войны первыми... -- Не лучше ли, -- добавила Эсмэ, -- заключить мир сейчас, пока грозный Ушак-паша не стронул флота к берегам Румелии. -- Нет, -- отвечал Селим. -- Я объявлю новый набор мужчин от четырнадцати до шестидесяти лет. Я пополню казну налогами для христиан, велю женам их появляться на улицах в черных платьях; босые и непричесанные, пусть они выражают скорбь... Эсмэ сказала, что Турции необходимы реформы: -- Но прежде ты казни визиря и освободи Булгакова. -- Юсуф-Коджа, я знаю, главный казнокрад и бездельник, но его длинная борода внушает мусульманам большое почтение. Освободить же Булгакова-признать победу гяуров... Подожду! Эсмэ взяла лютню и стала импровизировать стихи о прекрасной розе, на которой по утрам выступает не роса, а капельки соленого пота -- это пот самого Магомета. Английский король сошел с ума. Потемкин с мрачным видом выслушал доклад Безбородко о запутанности внешней политики и развел руками: -- Так не давиться ж нам оттого, что Англия короля своего до бедлама довела, а теперь милорды противу нас бесятся. Союз же с Испанией, который устраивает принц Нассау-Зигенский, ничего, кроме лишнего куражу, России не даст. Екатерина показала ему письмо: -- От барона Нолькена. Желая нам добра, он пишет, что Берлин, из Лондона поддержанный, входит в военный альянс с султаном Селимом. Новый капкан для нас! -- Суворов, -- сказал Безбородко, -- отличен за Кинбурн достаточно, а за Очаков только наказан гневом вашей милости... И вот я думаю: не выделить ли ему армию противу Пруссии? -- Суворова не отдам, -- заявил Потемкин. -- Я свои силенки под Очаковом испытал, и убежден, что на Измаил негоден: без Суворова мне там не управиться. -- Но и Румянцева не желаешь, -- вставила императрица. -- Не хочу и Румянцева! Ни чтобы я его давил, ни чтобы он мне не шею влезал. Кошку с собакой в одной клети не держат, из одной миски они молоко не хлебают. Я забираю себе князя Репнина и Суворова, а Федор Ушаков еще мало возвышен. Прошу, матушка, сразу же патент ему на чин контр-адмирала писать. Заодно пиши патент на чин бригадирский и славному корсару Ламбро Каччиони! Петербург пышно отмечал взятие Очакова: в самый разгар балов и застолий, уединясь в комнатах Эрмитажа, императрица ознакомила Потемкина с оперой "Горе-Богатырь": -- Я не так знаменита, как Мстастазио, в делах оперных, но все-таки послушай. Горе-Богатырь с войны вернулся, его дура Громила Шумиловна сулится ему целый короб детей нарожать, и тут слова для хора с оркестром: "Горе-Богатырь с Громилой брак составят непостылой..." Хочу по случаю праздника ставить творение свое на придворном театре. -- Да опомнись, матушка! -- осадил ее Потемкин. -- Будь я цензором, сжег бы твою оперу сразу, а сочинителя в Сибирь сослал. |
