|
.. Это верно: таланты одних губят, других спасают. Державин заранее для себя решил, что никаких вельмож ни медом, ни дегтем мазать не станет, а воспоет лишь императрицу: Как пальма клонит благовопну Вершину и лицо свое, Так тиху, важну, благородну Ты поступь напиши ес... Не позабудь приятность в нраве И кроткий глас ее речей; Во всей изобрази ты славе Владычицу души моей. Дворянин Державин воспевал "Фелицу", а другой дворянин -- Радищев -- эту же "Фелицу" подвергал строжайшему суду -- суду гражданскому... Княгиня Дашкова внимательно следила за тем, какие книги продаются в академической лавке. "Однажды, -- писала она, -- в русской Академии явился памфлет, где я была выставлена как доказательство, что у нас есть писатели, но они плохо знают свой родной язык; этот памфлет был написан Радищевым". Автор, возмутивший честолюбие княгини, служил в подчинении ее брата, графа Александра Воронцова, который Радищева ценил высоко. Дашкова поспешила увидеть брата: -- На што тут панегирик Ушакову, который в Лейпциге с автором школярствовал? В сочинении этом нет ни слова, ни идеи, за исключением намеков, которые могут быть опасны... Воронцов, прочтя "Житие Ушакова", сказал сестре: -- Не следует тебе строго осуждать Радищева! Книгу ни в чем дурном нельзя упрекнуть, кроме одного: автор слишком уж превознес своего героя, который ничего путного в жизни не сделал, ничего умного не сказал. Ответ Дашковой был таков: "Если человек жил только для того, чтоб есть, пить и спать, он мог найти себе панегириста только в писателе, готовом сочинять все, очертя голову; и эта авторская мания, вероятно, ео временем подстрекнет вашего любимца написать что-нибудь очень предосудительное". Граф Воронцов на эти слова сказал сестре: -- Набата к революции в России я не жду. -- Так услышь набат из Франции... Радищев обратился к обер-полицмейстеру столицы Никите Рылееву за разрешением напечатать свою новую книгу. Рылеев публикацию ее разрешил. Радищев приобрел печатный станок, на Грязной улице устроил свою типографию. Поверх станка он выложил новую книгу -- "Путешествие из Петербурга в Москву". Александр Николаевич был горд: -- Мрачная твердь позыбнется, а вольность воссияет... Никита Иванович Рылеев, столичный обер-полицмейстер, был дурак очевидный. "Объявить домовладельцам с подпискою, -- указывал он, -- чтобы они заблаговременно, именно за три дни, извещали полицию -- у кого в доме имеет быть пожар". В книге Радищева, которую он разрешил печатать, Рылеев ничего не понял, а скорее всего, даже не прочел се. Нс вник, наверное, и в эпиграф из "Тслемахиды", от которого мороз по коже дерет: "Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. |
