|
.." Екатерина еще не вполне ощутила угрозу французской революции, на всякий случай предупредив Рылеева: -- Ты, Никита Иваныч, не проморгай. Помни, что завелась во Франции шайка, жакобинцами прозываемая. Если где что заподозришь, пресекай немедля, таких жакобинцев улавливая. -- А как узнать этих жа... жа? -- вопросил Рылеев. -- У себя дома они колпаки красные носят. Всякий бы понял: "у себя дома", -- значит, во Франции. Но Рылеев понимал все иначе. Вышел он на площадь Адмиралтейскую, глядь -- а там в доме, на первом этаже, окно растворено, сидит человек в домашнем колпаке из красной фланели и, негодник такой, еще и кофе пьет. Рылеев мгновенно его арестовал, вернулся во дворец, преисполненный радости: -- Нашел! У меня глаз острый. Сразу и нашел... Выяснилось, что первый этаж в доме князей Лобановых-Ростовских снимал одинокий старик, отставной генерал от фортификации, француз происхождением. Екатерина дурака своего разбранила, а француз, живший на пенсию в 2000 рублей, теперь за "невинное претерпение" стал получать из казны 4000 рублей. "Фелица" чуть палкой не излупила Цербера своего: -- Из-за тебя, олуха, две тыщи рублсв -- коту под хвост! Усерден ты, Никита Иваныч, да не по разуму... Кстати, проследил ли ты, куда Дмитриев-Мамонов на карете катается? Доклад был ужасен. Во время выездов и прогулок фаворита по набережной примечено: "...у Александра Матвеевича происходит с кнж. Щербатовой сердечное махание". А тарелки с фруктами, которые Екатерина посылала в комнаты фаворита, стали находить -- уже пустыми -- в покоях той же фрейлины Щербатовой. -- Она еще и мои апельсины ест! -- возмутилась Екатерина. Походкой величавой павы, хрустя одеждами, все замечая и запоминая, Фелица обходила свои обширные апартаменты. Резиденция ее обрела византийскую пышность, церемониальной послушности придворных штатов могли бы позавидовать даже кардиналы римского папы. А гудоновский Вольтер в мраморе ехидно взирал на свою "ученицу" с высоты "вольтеровского" кресла, окруженный классическими антиками. Екатерина однажды, постучав по мрамору тростью, вскользь заметила Безбородко: -- Я нашла ему место -- он неплохо у меня устроился. Безбородко, глядя на Вольтера, думал об ином: -- Если б не эта старая болтливая обезьяна, может, и не было бы нынешних возмущений во Франции. -- Нет, -- ответила Екатерина, прежде подумав. -- Вольтер никакого фанатизма никогда не терпел, а у всех парижан своя философия: рабочий имеет в день пятнадцать су, но буханка хлеба в четыре фунта стоит тоже пятнадцать су... Этой несчастной арифметики вполне достаточно, чтобы народ взбесился! Потемкин оставил Петербург как раз в те дни, когда в Париже решалась судьба королевской Франции. |
