|
Ораниенбаум и Петергоф застлало дымом, который и отползал теперь к столице подобно грозовой туче. Две бессонные ночи и постоянные схватки измотали русские экипажи, но боевой дух кронштадтцев оставался высок, как и в начале боя... Наконец среди шведских кораблей возникла суета, обмен сигналами: король Густав 111 срочно отзывал своего брата, герцога Зюдерманландского, в укрытие Выборгской бухты, где собирался весь шхерный флот шведов. А с моря уже подходила эскадра Чичагова... -- Ну, все! -- говорили матросы. -- Мы выстояли! С бранью выплевывали изо ртов комки пакли, выковыривали из ушей клочки бумаги. Музыканты заснули среди своих труб и барабанов, среди мертвецов и обломков рангоута. Все шведские корабли, включая и галеры, были заперты в Выборгской бухте, и теперь следовало ожидать капитуляции самого Густава III и его брата Карла... -- Наше положение безнадежно, как и у Карла Двенадцатого после Полтавы, -- сказал за ужином герцог Зюдерманландский. -- Выдайте экипажам водку, -- повелел король. -- Пусть они пьют, сколько хотят, чтобы не задумывались о будущем. Наступал рискованный момент всей шведской истории. -- Короля будем брать в плен! -- объявил Круз. Петербуржцы два дня подряд слышали канонаду боя, от которой звенели стекла в домах, а ветер с моря заполнил улицы столицы удушливым дымом. Все сводилось к двум проклятым вопросам: выстоит ли Круз? Успеет ли подойти Чичагов? Екатерина не могла скрыть тревоги. ("Великое беспокойство во дворце, -- писал очевидец, -- почти ночь не спали, граф Безбородко сильно плакал. Таятся оба и не веселы".) Противу возможных десантов врага снова призывали народ в ополчение. На этот раз брали даже беглых бродяг, престарелых мещан, сезонных рабочих и сенатских чиновников. Беда не приходит одна: в пороховых сушильнях на Выборгской стороне взорвались сразу 500 бомб. Стекла в окнах домов столицы повылетали, а грохот был столь велик, что многие приняли его за нападение шведов. 29 мая императрица выехала на Красную Горку, желая наблюдать за морским сражением, ибо не совсем-то полагалась на точность депеш принца Нассау-Зигена. В чахлом лесочке старый адмирал Петр Иванович Пущин (дядя декабриста) угощал императрицу чаем из самовара: потом на шлюпке отправились в Кронштадт. Здесь ее застало возмущение турок, доблестно служивших гребцами на галерах. Завидуя русским матросам, носившим медали, они не желали принимать в награду деньги, которыми их щедро оделяли. Обижать турок не хотелось. Монетный двор спешно начал чеканить из серебряных рублей наградные "чсленги" (перья вроде султанов) с надписью "за храбрость". Украсив свои чалмы чслснгами, турки сразу успокоились, а принц Нассау-Зигсн, галерный начальник, сказал Екатерине: -- Напрасно ваше величество сделали это: султан Селим, если они вернутся домой, всем героям головы отсечет. |
