– Послушайте, Роберт, мы все вынуждены время от времени делать выбор, не зная и не предвидя последствий. Неизвестно, какая жизнь настала бы на земле, если бы все и всегда принимали правильные решения. Нечего казниться.

– Если бы у меня была возможность сказать несколько слов тому молодому парню, каким я был, я бы сказал лишь одно: не растрачивай время. Если тебе так хочется тратить, трать деньги. А я поступал наоборот.

Во время всего разговора Роберт не сводил с Беньямина глаз. А сейчас опустил взгляд и побарабанил пальцами по кожаному переплету:

– Это только его первый роман, доктор. Первый из семи или, кажется, даже восьми. И все – о памяти. Как будто у нас ничего нет, кроме памяти. Виденные в детстве церковки, дома, гостиные, родственники… да что там – каждый съеденный кусочек печенья он вставляет в невероятный по объему пазл и называет его жизнью. Вот что он делает, писатель по имени Марсель Пруст, – пытается понять и дать определение прожитой жизни. И что из этого вытекает? Из этого вытекает вот что: забывая, мы теряем себя. Вроде бы банальный вывод, кто-то пожмет плечами и скажет: само собой… Пруст, несомненно, гений. Но представьте – я только что говорил об одиночестве, на которое обрек себя и свою жену. Но ведь он тоже был одинок! Пруст был гомосексуалом, вы наверняка слышали.

Беньямин кивнул, хотя понятия не имел об ориентации Пруста.

– А в те времена гомосексуализм и одиночество были синонимами. И память была его единственным другом. Он описал память, как капризного, но надежного друга. Знаете, что сказала мне жена?

– Как я могу знать, – улыбнулся Беньямин.

– Ну да… никак. Она сказала, что во время болезни меня не было. Только пустая скорлупа, внешне похожая на меня. Признаться, я тоже так думаю. Без памяти мы ничто. Ядро души… да что там, даже не ядро, а вся душа – это память. Я ей потом сказал, что если она будет помнить и за меня, то я все равно есть!

– Помнить за двоих? Это вряд ли возможно, а если и возможно, то наверняка невыносимо, – задумчиво произнес Беньямин.

– Невыносимо… – эхом отозвался Роберт. – Но у вас же наверняка полно дел, а я вас отвлекаю пустой болтовней.

– Нет, сегодня спокойный день.

– У вас, конечно, есть дети?

– Да. Мальчик. Недавно родился, мы назвали его Лео.

– Лео? Красивое имя… А ваша жена тоже из Скандинавии?

– Да. Мы оба шведы, и она, и я.

– И переехали в Америку? Странное решение. Только и читаешь про шведскую утопию.

– Шведская утопия… как бы вам сказать? Она тоже принадлежит утраченному времени, – улыбнулся Беньямин.

– Скажите, а вы проверяете новое лекарство только на американцах?

– По-моему, да. Но вы же знаете – поскреби американца…

– А в других странах отказались?

– Ну нет, не совсем. Франция… Но, конечно, подавляющее большинство – американцы. Здесь же все и начиналось.

– Видимо, в других странах и мораль другая. – Роберт слегка повысил голос: – Там ученые не играют в русскую рулетку с человеческой жизнью.

Беньямин напрягся. У Роберта даже взгляд изменился. И эта жесткая, обвинительная интонация…

– Ну что на это сказать? Никто же не хотел такого поворота…

– Так трусами нас делает раздумье! – торжественно и чуть ли не с угрозой произнес Роберт.