Вскоре после переезда в Лоуэлл мать заболела. От того времени у Селии осталось воспоминание как от никогда не кончающейся зимы. Ей уже исполнилось девятнадцать, она получила комнату в студенческом общежитии в Гарварде. У матери начались необъяснимые головные боли, беспричинная усталость. И все равно тянула до последнего – они всю жизнь экономили на медицинском страховании.

А когда все же решила пойти к врачу, выяснилось, что метастазы повсюду.

Девять месяцев. Под конец мать перевели в нечто вроде хосписа – отделение в больнице, оборудованное как жилой дом: отдельные миниквартирки с бесчисленными цветочными вазами. Замысел был вот какой: государство должно обеспечить гражданам достойный уход из жизни. И правильно: если не получается, надо разрешить эвтаназию. Но вазы с цветами не отменяют главного: человек приходит сюда умирать.

Селия навещала мать несколько раз в неделю, иногда вместе с отцом. Аромат цветов, шаги медсестер в особых мягких тапочках, коробки с бумажными носовыми платками на каждой тумбочке – и четкое ощущение: смерть шляется где-то рядом, в этих же коридорах.

Жуткие, именно своей приторной пасторальностью рвущие сердце картины – и все же Селия выбрала врачебную линию. Университет, потом исследовательская группа… Она провела в больницах столько времени, что чувствовала себя в этой специфической среде как дома.

– Опять снег пошел, – неожиданно очнулся Тед.

Должно быть, среагировал на ритмичное поскрипывание дворников.

Селия посмотрела на часы – они должны быть на месте в десять. Времени достаточно. Вполне хватит заехать на заправку и купить кофе и маффины.

Она остановила машину прямо у дверей. Отец, к ее удивлению, последовал за ней.

– Тед Йенсен! – Селия отпустила кнопку кофейной машины и оглянулась. Пожилой дядька за прилавком радостно махал рукой. – И твоя очаровательная дочка! Я же ее не видел с тех пор, как она была вот такая! – Он смешно округлил глаза и провел ребром ладони по нешуточному животу. – Подросла, в отличие от папаши!

– Роджер. – Селия улыбнулась. Теперь и она его узнала. У друга отца, страстного рыболова, был хороший катер, и он иногда брал их с собой. Похоже, он и в старости не оставил это занятие. – Как ваши дела?

– Ты же теперь доктор, не так ли? Тогда и отвечу как доктору: состояние удовлетворительное, жалоб нет. После ковида ни разу ничем не болел. Но это было, скажу я тебе, не большое удовольствие. Лежал пару месяцев, Мэри меня с ложечки кормила, как ребенка. Вот уж действительно, в радости и в горе. И радость тут как тут – жив остался. – Он повернулся к Теду: – А ты, должно быть, ни разу не снимал плуг со своего пикапа. Столько снега в этом году…

– Да… нет. – Тед уставился себе под ноги. – Не в этом году.

– Что я слышу? Ты что, ушел на пенсию? Да быть того не может. Тед Йенсен – и пенсия! Абсурд…

– Весны дожидается, – улыбнулась Селия.

– Весны? – хохотнул Роджер. – В этом году? Не дождешься. Посмотри в окно – вот-вот опять снег повалит.

– Не “вот-вот”, а уже. Уже повалил. – Она аккуратно нахлобучила крышки на картонные стаканчики с кофе. – Но я не теряю надежды. Зима кончается.

Роджер состроил скептическую мину – сморщил нос и надвинул нижнюю губу на верхнюю. Селия улыбнулась и повторила:

– Кончается, кончается.