— В 1955 году окончил с отличием правовую школу Гарварда, в 1958 году исключен из гильдии адвокатов за общение с крупными мошенниками.

— С известным Мейером Лански, — ввернул я.

— Это в ту пору. А теперь с вашим другом-приятелем Баркиным, — подковырнула меня Скотто. — Старые привычки живучи.

— ИТЗ, — прочитал в заключение Банзер, — недавно выделилась из «Травис энтерпрайсиз» в дочернюю фирму. К тому же Рабиноу создал целую подозрительную разветвленную сеть компаний с конторами в Нью-Йорке, Майами, Лос-Анджелесе и Тель-Авиве.

— Я не ослышался? Вы сказали, в Тель-Авиве?

— Да, — подтвердил Банзер. — Какую-то часть года он там и живет, как сам указывает в декларации о доходах, поданной в налоговое управление.

— Теперь мы знаем, куда он смоется, если здесь его припекут как следует, — заметил Краусс.

— А вы помните Шевченко? — обратился я к Скотто. — Он ведь говорил, что тип, которого подрядили убить меня, был израильтянином. Это еврей, недавно эмигрировавший из России.

— Но это вовсе не означает, что за ним стоял Рабиноу, — возразила она. — Даже не говорит о том, что он замешан в этом преступлении. В лучшем случае, означает всего лишь косвенную улику.

— Если не ошибаюсь, вроде вы говорили, что наш общий друг Рабиноу связан с еврейской мафией?

— Да, был связан, но тридцать лет назад. Совсем не обязательно, что он сохранил связи и поныне. Нам нужны железные улики, такие, что не вызывают никаких вопросов и сомнений.

— Задача не из легких, — подытожил Краусс. — Только чтобы добраться до информации, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться ею, мы должны нарушить все законы о гражданских правах, положения инструкций и предписания. Здесь и запрещение вторгаться в личную жизнь, и закон о свободе информации, о тайне банковских операций и другие законодательные акты.

Вы их знаете.

— В самом деле, не можем же мы просто так вламываться в дома и рыться в чужих вещах, как это принято в вашей стране, — поддержала его Скотто.

— Но теперь времена совсем другие, и вам это прекрасно известно, — возразил я, но как-то робко.

— Думается, они вот что хотят сказать, мистер Катков, — заметил Банзер примирительным гоном. — Существуют некие юридические рамки, не выходящие за определенное пространство, и мы обязаны всеми силами придерживаться их. Почему? Во-первых, защита прав личности — это главное в деятельности нашего государства; во-вторых, ошибочное обвинение может подорвать честную репутацию человека, лишить его средств существования; в-третьих, в противном случае мы не сможем предъявить обвиняемому даже обоснованных улик, добытых совершенно законным путем.

— Есть еще и в-четвертых. Совсем не обязательно, что это должно следовать в перечисленном порядке, — ухмыльнулся Краусс, чем вызвал одобрительный смешок своих коллег. — Видите ли в любой разборке преступления фигурируют не только полицейские и воры. Там могут участвовать и полицейские, и адвокаты, а воры присутствовать вообще не будут. Наш основополагающий принцип таков: все, что не запрещено законом, то разрешено. У вас же десятилетия главенствовал другой принцип: если что-то законом не разрешено, значит, это запрещено.

Да, он прав. При любом тоталитарном режиме во главу угла положен запрет.

— А кто в выигрыше от таких постулатов? — спросил я.

— Да жулье, разумеется, — ответил Банзер, но без всякого озлобления. — Мы одолеваем их вопреки законодательным крючкотворствам, а не благодаря им.