— Если говорить об обидах, то им я и счет потеряла. Не могу назвать ни одного человека, слова которого репортеры не исказили бы или бы вообще не приписали ему того, что он не говорил.

В вестибюле, тесноватом и неказистом, стояли несколько стульев и серый стальной столик, словно попавший сюда по ошибке из другого офиса. На столике стоял черный картонный ящик с узкими отделеньицами, забитыми письмами. Здесь были строительные рабочие. С потолка сняли часть панелей, и они, стоя на стремянках, прокладывали в потолочных пазах толстые кабели. Один из охранников записал меня в регистрационный журнал и прикрепил к куртке пластиковую карточку посетителя.

— Как к вам легко пройти, — заметил я, следуя за Скотто к лифту. — Ни детектора лжи, ни проверки анкетных данных, ни обыска с раздеванием догола.

— И ни курения, — с усмешкой добавила она, указав пальцем на грозную надпись на табличке. — А что касается мер безопасности, то вас проверили догола, даже дважды. Первый раз, когда в Москве я имела удовольствие лицезреть вас в натуральном виде, второй — после вашего звонка сюда. Я считаю, у нашего директора особая привязанность к людям, отсидевшим в свое время в ГУЛАГе, особенно за подрывные писания. Вы бы замерзли в вестибюле, если бы ему не понравились ваши репортажи и очерки…

— Он их читал?

— Не все, конечно, но некоторые. По его мнению, особенно острым был материал о бывших спортсменах. Мы своих спортсменов тоже выбрасываем на улицу почти сразу же после окончания колледжа.

Лифт поднял нас на четвертый этаж, коридор оказался типичным для всех канцелярских учреждений: серым, унылым, с табличками на дверях и плакатиками, адресованными курильщикам. Скотто оставила меня около своего кабинета, быстро сменила одежду и повела в офис директора управления.

Ее шеф Джозеф Банзер был солидный мужчина с реденькими волосами, в коричневатом костюме, сходном по цвету с деревянными панелями на стене сзади него. Скорее он напоминал какого-то рассеянного чудака или сбитого с толку профессора права, чем дотошного, безжалостного следователя.

— Очень интересный материал, мистер Катков, — мягко сказал он, внимательно просмотрев документы Воронцова. — Нам известна холдинговая компания, которая финансирует операции Рабиноу, связанные с гостиничным бизнесом, но…

— Это «Травис энтерпрайсиз», — почему-то перебила его Скотто. — По первым буквам слов Тахо, Рено, Атлантик-Сити, Вегас, Изабелла, Сара.

— Изабелла и Сара? — изумился я.

— Так зовут его внучек, — пояснила она.

— А что же сталось с вдовами и сиротами? — съязвил я.

— Однако до сих пор, — решительно перебил нас Банзер, положив конец моей пустопорожней веселости, — мы еще не сталкивались с корпорацией ИТЗ, не так ли, агент Скотто?

— Нет, она никогда не светилась в наших данных, не говоря уже о связях с Рябиноу.

— Боюсь, что и в этих документах вам таких связей не проследить, — с какой-то опаской заметил я. — Я дошел до этого исключительно своим умом.

— Весьма похвально, — мягко произнес Банзер, озадаченно взглянув на меня, а потом на Скотто: — Откуда, вы говорили, появился этот Рабиноу?

— Из Москвы.

Он недоуменно поднял брови, а потом понимающе кивнул.

— Вы сказали именно о том, о чем я думал. Но все равно понадобится время, чтобы ознакомиться с этими сделками и посмотреть, законны ли они. Независимо от того, является ли ИТЗ компанией Рабиноу или не является, начнем-ка ее проверку, не отходя от кассы. — Сложив документы в папку, он направился к двери.