21

Специальный агент Скотто вела машину, как профессиональный московский таксист. Выпал снег, на дорогах наступил час пик, а она непринужденно догоняла, обгоняла и подрезала другие автомашины.

— Эй, эй! Нельзя ли потише, — не выдержал я, когда она слишком смело обошла еще одну машину. — Так ведь и нас заодно похоронить могут.

— Вряд ли, — парировала она, сворачивая с широкой магистрали на боковую дорогу. — Чтобы похорошеть вас на Арлингтонском кладбище, нужно по крайней мере быть военным.

— Арлингтонское кладбище? Там, где ваш президент Кеннеди лежит, а?

С серьезным видом кивнув, она спросила:

— Он и у вас в героях ходит?

— О да. Правда, не столь знаменит, как Линкольн или Петр Великий. Впрочем, он говорил довольно впечатляюще.

— Впечатляюще действуя на всех женщин, с которыми встречался. Он так и говорил: спрашивайте, не что ваш президент может для вас сделать, а что вы можете дать своему президенту.

Я не мог удержаться от смеха.

— Действительно, впечатляюще. Здесь подходит первоначальный смысл этого слова.

Наша семья не жаловала его за наглость, но вы правы — было в нем что-то особенное. Сейчас на кладбище к нему должен присоединиться мой знакомый агент Элвин Вудрафф — у него остались чудесная жена, трое детей, он был честнейший человек и самый преданный полицейский, каких я только знала. — Она грустно улыбнулась, что-то вспомнив, и добавила: — Он чертовски здорово играл в бейсбол на второй линии.

Мы подъехали к чугунным узорчатым воротам, укрепленным на массивных каменных столбах. Часовой в форме морской пехоты посмотрел на удостоверение личности Скотто и махнул рукой — дескать, проезжайте. Дорога вилась по аллее, деревья с двух сторон устремляли ввысь свои голые вершины, словно в немой молитве. На покрытых снегом пологих холмах виднелись тысячи могильных плит, уложенных в шеренги с воинской аккуратностью.

Скотто припарковалась на стоянке позади других машин, затем вылезла из кабины и поспешила присоединиться к похоронной процессии людей, одетых в форму. По сигналу священника они подняли гроб с катафалка и торжественно понесли его к свежевырытой могиле, где уже стояли скорбящие родственники и близкие покойного.

Подъехал лимузин с членами семьи агента Вудраффа. Это оказались негры. Раньше людей с такой черной кожей видеть мне не доводилось. В России чернокожих не так уж много, чаше всего это студенты и дипломаты. Во всяком случае, в московской милиции негры не служат. Все окружили могилу, печально склонив головы, почетный караул устанавливал гроб на тележку.

Я остался сидеть в машине, И тут же мокрый снег залепил все ветровое стекло. Тогда я вылез из машины — не умею писать, когда сам ничего не видел, не слышал, не прочувствовал. На кладбище царила могильная тишина, даже легкий хлопок закрывавшейся двери машины прозвучал, словно пушечный выстрел. Я увязался за телевизионным репортером, тихонько шептавшим что-то в микрофон, и довольно близко подошел к толпе, так что видел заплаканные глаза вдовы и услышал молитву пастора.

В Америке я всего какой-то час, а уже угодил на похороны. Такая метаморфоза сбивала с толку — мысленно я все еще там, в Москве, здешние события уносят меня в прошлое, тоже в зимний день, но на другое кладбище, вижу покосившийся, выветрившийся надгробный камень и на нем надпись: «КАТКОВ». Из задумчивости меня вывел чистый печальный звук сигнального горна.

Вдова Вудраффа выпрямилась и гордо подняла голову. Когда прощальная церемония закончилась, она и Скотто обнялись, словно горюющие сестры, охваченные единой скорбью. Провожавшие покойного в последний путь быстро разъезжались, подгоняемые собачьим холодом.