Холодный ветер пробирал меня до самых костей, когда я ступил на подвесной Крымский мост. Так скорее можно добраться пешком до дома на набережной. Вот и он сам. Я торопливо прошел по вестибюлю со знакомыми шумами и запахами и вошел в лифт.

Дверь квартиры Taни Чуркиной открыла семилетняя девчушка с куклой Барби в руках. Она впустила меня и провела в кабинет Воронцова, где Таня, забравшись на стремянку, передавала вниз разные предметы бледнолицему мальчику, стоявшему среди стопок книг, бумаг, фотографий и бесчисленных коробочек. Он был немного старше сестры и посмотрел на меня с явным подозрением…

— Простите меня, ради Бога. Я не думал, что попаду в такое неурочное время, — сказал я Чуркиной, когда она спустилась вниз, чтобы поздороваться со мной. — Не знал, что вы переезжаете.

— Да нет же, не переезжаем. — По ее тону я понял, что у нее и мысли не было о переезде. — Просто нет сил заходить сюда. А дети вдвоем в маленькой комнатке. Теперь у каждого будет своя комната. Мой муж, я хотела сказать, бывший муж, должен был заняться этим. Но… — Она сердито насупилась и смолкла.

— Понимаю ваши трудности.

— У вас есть что мне сказать?

Я печально кивнул.

— Он умер. Мне нужно было сразу везти его в больницу.

— Пожалуйста, не надо, — запротестовала она. — У меня и без того достаточно горя. Меня интересуют папины награды. И ничего больше.

— На рынке их не продавали.

Она замолчала, держа книги в руках и глядя на меня с надеждой и в то же время с неверием в глазах.

— Значит ли это, что вы нашли ордена и медали?

— Нет. Это значит, что я уже тогда был прав. На черном рынке они не выплывали. И никогда не появятся.

— Почему не появятся? Для чего же тогда надо было их воровать?

— Чтобы представить убийство вашего отца как простой грабеж.

— Это что, новые домыслы? — возмутилась она и в сердцах бросила книги на пол. — Или у вас появились доказательства, что он был замешан в этом… как его… скандале, о котором вы упомянули?

— Нет, доказательств у меня пока нет. Но я готов спорить на что угодно, что он был замешан. Другое дело, на чьей стороне он находился.

— А что вы сами думаете, товарищ Катков?

— Что ваш отец либо урывал куски у государства, либо собирался разоблачить того, кто крал.

— Уверяю вас, скорее всего, второе.

— Это пусть милиция решает.

— Тогда, стало быть, больше и говорить нам не о чем, — заключила она и принялась разбирать и складывать книги и бумаги.

— И по-моему, не о чем, — ответил я, хитро подморгнув детям, которые не поняли, о чем разговаривает мама с незнакомцем, и на всякий случай стояли подальше в сторонке.

Уже уходя, я заметил на полу около письменного стола портфель. Точь-в-точь такой же, какой взял тогда Шевченко, чтобы унести к себе на службу документы Воронцова. У меня даже сердце забилось — а вдруг в нем что-то есть?

— Это что, милиция вернула портфель вашего отца?

— Да, когда я забирала его вещи.

— А вы открывали его?

Она лишь мотнула головой — нет, мол.

— Не возражаете, если я взгляну?

Таня внимательно посмотрела на меня, решая, как быть, а потом пожала плечами — делай, дескать, что хочешь.