Леша Портнов не был сумасшедшим. Как человек творческий, он просто увлекался. Он хотел добра – и группе, и себе, и своей жене Валентине. Валя много лет терпеливо сносила нищету, грошовые гастроли, отнимавшие у ее мужа очень много сил и приносившие в дом очень мало денег, крики по телефону, разборки с друзьями, алкоголизм, который ее Лешу, слава богу, напрямую не затронул, но зато утянул львиную долю его друзей в пучину безвыходного и безнадежного пьянства, и ей приходилось вместе с мужем решать проблемы умирающих дружков – кого "кодировать", кого просто из запоя выводить.

На самом деле Леша хотел лишь одного – успеха. И, конечно, денег. Впрочем, одного без другого, как он считал, не бывает. А успех все не приходил. Песни, которые он писал, друзья слушали с удовольствием, их с удовольствием слушали жены друзей, любовники этих жен, дети любовников, и, самое обидное, та треть зала, которая собиралась на концертах "Каданса", тоже слушала с удовольствием, подпевала, танцевала в проходах, приходила в гримерку с водкой или портвейном.

Но это была только лишь треть зала. Всегда и везде. В разных городах сначала Советского Союза, а потом России, Белоруссии, Украины…

Песни Портнова нравились даже устроителям концертов. Но несмотря на это устроители звонили Леше все реже, приглашали хорошо если раза два в год. Жить так дальше было нельзя, но бросать музыку Портнов не собирался и, дабы решить эту неразрешимую задачу, начал искать ошибки в собственном творчестве.

– Смещение, – повторял Портнов, образованный, прекрасно знающий теорию музыки человек, купившийся на шарлатанскую теорию учителя-недоучки. – Смещение.

Это было ключевое слово гуру – Миши-Франкенштейна, как звали его приятели. В перерывах между "кислотой" и героином Миша в больших количествах слушал старый тяжелый рок семидесятых, покачивал в такт указательным пальцем, прихлопывал ладошкой по табурету и произносил многозначительно:

– Смещение…

Это таинственное смещение в барабанных рисунках, в нотах бас-гитары, в общем ритме и искал Портнов, мучая своих друзей, пытаясь добиться от них желанного "драйва", который сразу же соберет в залы публику, привлечет менеджеров, откроет для "Каданса" радиоэфир, распахнет двери телевизионных студий, и дальше пойдет не жизнь, а просто малина с клубникой, обильно заправленные густыми сливками.

Окончательно рассорившись с остатками "Каданса", Леша принял героическое решение и покинул группу, которой отдал ни много ни мало – двадцать лет своей жизни. Лучших лет, как он теперь понимал.

– Леха, – сказали ему музыканты во время последней, самой последней встречи. – Леха! Тут ситуация такая. Или ты, или мы. Мы больше не можем. У нас есть предложения…

– Идите на хуй со своими предложениями, – сказал Леша. – Я все понял. Всего доброго.

И ушел, хлопнув дверью.

Потом, правда, все они созвонились, долго друг перед другом извинялись и остались вроде бы в приятельских отношениях.

Через неделю Портнов узнал, в чем заключалось "предложение", так и не озвученное музыкантами при расставании с руководителем. "Каданс" стал аккомпанирующей группой певицы Раисы Неволиной, когда-то очень неплохо, даже более чем неплохо певшей джаз, занимавшейся как классикой, так и самыми смелыми музыкальными экспериментами, дружившей с записными авангардистами и почти уже ставшей культовой фигурой столичного андеграунда, а потом как-то быстренько переквалифицировавшейся в заурядную поп-певицу.

"Жить-то надо", – покачивая головами, говорили умудренные возрастом авангардисты и печально улыбались, когда видели на экранах телевизоров свою подружку Раису, которая в окружении спортивного вида прыгающих мальчиков и девочек, похожих на мальчиков, открывала рот под фонограмму, солнечно улыбалась и всем своим видом показывала, что ей очень хорошо и лучшей жизни она никогда не могла себе представить.