Помимо этих странных личностей к Викентию захаживали и иностранцы, при которых Толик напрягался изо всех сил, стараясь не таращить восхищенные глаза на их новенькие джинсы и белоснежные кроссовки.

– Какой стильный юноша, – говорили писатели, поглядывая на Бояна. – Это что, Гребенщиковский воспитанник?

– Нет, – отвечал Викентий. – Это мой новый друг… Из Вологды.

– Ну прямо в чистом виде "новый романтик".

– Кто-кто? – спрашивал Боян.

– "Новые романтики", Толик, – пояснял Викентий, – это такое течение на Западе. В музыке и вообще… Ты просто похож… Там люди специальный грим делают, волосы красят, а у тебя все натуральное. Тебе бы рок-звездой быть… Ты на гитаре не играешь?

– Нет.

– Вот с Алжиром тебя познакомим, будете вместе ходить. Он тоже модник…

– С кем? – изумленно спрашивал Толик, представляя себе здоровенного чернокожего, с которым ему сулят куда-то "вместе ходить".

– С Алжиром. Он как раз завтра зайдет.

Таинственный Алжир, который явился следующим вечером, оказался тощим парнишкой, ровесником Толика. Знакомство с Костей, носящим такую странную кличку, парадоксальную и прекрасную в своей пустоте, ибо она ни малейшим образом не отражала личность ее обладателя – бледного, светловолосого одесского мальчишки, – оказалось для Бояна, как стали говорить несколько лет спустя, судьбоносным.

Если Толик просто хотел стать богатым и знаменитым, то Костю Алжира буквально разрывало на части от этого желания, и он кипел, бурлил бешеной энергией, направляя ее в любые русла, пригодные для достижения цели.

Несмотря на свою молодость, Алжир был вхож в дома местных и, как выяснилось чуть позже, столичных знаменитостей, находился в приятельских отношениях с художниками, кинорежиссерами и писателями – не теми, что приходили в гости к Викентию, а "официальными", портреты которых мелькали на обложках цветных журналов и появлялись на телеэкране. При этом он мог запросто позвонить Гребенщикову, здоровался за руку с Курехиным, увидев на улице Цоя, орал во все горло: "Витька!!! Привет!!!" И никто из титанов ленинградского андеграунда не считал это назойливой фамильярностью. Алжира все знали и, кажется, любили.

Чем он конкретно занимался, Толик сразу не понял, как, впрочем, не понял и впоследствии. Алжир пытался объять необъятное и выжать хоть немного денег из всего, что находилось вокруг. Точно так же любого человека, встречавшегося ему на пути, он старался использовать для роста собственной популярности.

При этом Костя показался Толику добрым и обаятельным малым, а сам Алжир после первой же встречи схватил Бояна и уволок к себе, как он сказал, "в мастерскую".

Чуть позже, когда Алжир укатил в Москву, оставив Толика в этой самой "мастерской", где он и прожил следующие два с половиной года, Боян понял, что Алжир, несмотря на собственную, стремительно нарастающую известность, несмотря на обширный круг именитых друзей и знакомых, был все еще "пацаном", провинциальным мальчишкой, таким же, как и Толик.

В лице Бояна Алжир получил того самого "ученика", каким должен обладать любой известный художник. Художник с большой буквы, не обязательно живописец, график или скульптор. Алжир именовал себя Художником, не обладая никаким талантом, не имея ни малейшего отношения к искусству. Он был Художником, как сам говорил, "по жизни". Хотя именно в те дни, когда он познакомился с Бояном, Алжир хвастался, что "разрабатывает тему" авангардной живописи.

Мастерская – комнатка в расселенной коммуналке на последнем этаже предназначенного к сносу дома, без горячей воды, но с не отключенным еще электричеством – была завалена холстами с образцами этой самой "живописи".