Мастерская – комнатка в расселенной коммуналке на последнем этаже предназначенного к сносу дома, без горячей воды, но с не отключенным еще электричеством – была завалена холстами с образцами этой самой "живописи".

Толик удивленно разглядывал полотна, где были изображены человеческие фигуры, здания и животные, словно нарисованные пятилетним ребенком. Разница между детсадовской живописью и тем, что Алжир называл "авангардом", была лишь в размере полотен. Те "картины", что лежали в мастерской Алжира, имели поистине гигантские габариты.

– Впечатляет? – спрашивал Алжир нового ученика.

– Да, в общем…

– Нравится?

– Ну, вроде ничего… Нормально.

– "Нормально"! Сказал тоже… Это круто! Ты пока не въезжаешь еще. Потом врубишься. Самая крутая вещь сейчас – живопись.

– А что здесь такого крутого?

– Знаешь, как иностранцы покупают? Только подноси!

– Да ты чо?

– Сам ты – "чо". Я тебе говорю – врубиться нужно. Поживи, посмотри работы… А я уезжаю. Следи тут за порядком. Посторонних не пускай.

– А кто у тебя посторонний, кто нет?

– Разберешься.

Алжир запихивал вещи в спортивную сумку – мыло, зубную щетку, носки, рубашки.

– А ты куда едешь-то?

– На съемки.

– Куда?!

– Ну, елы-палы, на съемки, говорю тебе… Ты остаешься за хозяина. Я с тобой свяжусь. Буду прилетать сюда…

– Прилетать?

– Ну да. Все оплачивает фирма. Мы будем в Москве, потом в Ялте. Так что живи пока. Набирайся ума. Да, тут может Петрович придти.

– Кто?

– Петрович. Он сам тебе все объяснит. Пока!

Алжир хлопнул Толика по плечу, выскочил на лестницу и, громко стуча по ступенькам каблуками "скороходовских" ботинок, побежал вниз.

– Эй! – услышал Боян его голос снизу. – Вот что еще. Придет Леков, не пускай его. Он беспредельщик.

Дверь парадного хлопнула. Толик вернулся в комнату Алжира в полном недоумении. У него не было ни копейки денег, едой в мастерской даже не пахло. Боян уже успел заглянуть в холодильник – тот был абсолютно пуст.

Поразмышляв о том, что теперь вся надежда только на собственную расторопность и что в любом случае это пристанище лучше, чем квартира дальних родственников, которые со дня на день собирались попросить Бояна поискать другие варианты, Толик снова вернулся к картинам Алжира.

"Херня какая-то, – думал он, переходя от одного полотна к другому. – Это и я так смогу. Неужели находятся мудаки, которые за подобную мазню деньги платят? Что-то парит меня Алжир, не может быть, чтобы эту муть кто-то покупал".

Мысли его прервал громкий стук в дверь.

– Кто там? – спросил Боян, выйдя в прихожую.

– Свои, – ответил из-за двери мужской голос.

– Кто это – свои?

– Ну, открой, типа… Ты чего, чувак, елы-палы… Алжир-то дома?

– Нет его.

– А ты кто?

– Боян.

– О, ништяк… Кликуха подходящая. Давай, Баян, открывай, не боись. Я с Алжиром договаривался.

Боян снял толстую цепочку, повернул ключ, торчавший в замке, и открыл дверь. Чего ему, в самом деле, бояться? Денег нет, а пропитание, так сказать, хлеб насущный, в его положении можно получить только через общение с себе подобными.