– Здорово, Баян!

На пороге квартиры стоял Василий Леков собственной персоной. Тот самый Леков, про которого Алжир несколько минут назад сказал, что он "беспредельщик" и что пускать его в мастерскую ни в коем случае нельзя.

"Что он мне, командир, что ли? – подумал Толик про Алжира, пропуская Лекова в комнату. – Мне нужно связи заводить. А этот Леков тут, в Ленинграде, не последний человек. Гений, все говорят. Только очень уж веселый… Ну, да и я, между прочим, не лох какой-нибудь…"

Василий, о котором Боян наслушался уже изрядно и которого видел несколько раз на концертах, тащил с собой гитару в тряпичном чехле.

– Слушай, выпить есть? – спросил Леков, падая на диван. Он был в мешковатых черных брюках, стареньких кедах и грязной белой футболке.

– Не-а…

– "Не-а"! – передразнил Бояна Леков. – Ладно, сейчас чего-нибудь сообразим.

Он полез в карман брюк, вытащил пачку "Беломора" и крохотный целлофановый пакетик. Боян опасливо посмотрел на запертую входную дверь.

– Не боись, хвоста нет, – сказал Леков. Он высыпал табак из "беломорины" в ладонь и смешал его с коноплей из пакетика. – Ты вообще-то кто?

– Я друг Алжира. Он, кстати…

– Я его, кстати, встретил на улице, – в тон Бояну сказал Леков. – Так что он в курсе, можешь не волноваться. Я тут поживу малость. Поссорился с предками, понимаешь ли. Нужно где-нибудь перекантоваться.

– Да пожалуйста, – Толик развел руками. – Я-то что? Я тут не хозяин…

– Во-во. Это верно. На, курни.

Музыкант протянул Толику папиросу, аккуратно и профессионально забитую смесью табака с "травой".

– Давай, давай, трава классная. Должно пропереть. А то сидишь, напрягаешься… Ты расслабься. Будь как дома.

Боян не первый раз курил марихуану и, в общем, знал в ней толк. Через час ему уже казалось, что они с Лековым знакомы много лет и секретов между ними быть не может. Толик рассказывал ленинградскому музыканту свою историю, просил советов, как бы ему выйти в люди, как бы попрочнее утвердиться в столичной тусовке (иначе как "столичным" он питерское общество не называл), а Василий, блаженно жмурясь и забивая новый косяк, отвечал, что все это ерунда и жизнь должна идти так, как идет.

– Ты возьми вот, как Алжир, намазюкай чего-нибудь. Авось станешь знаменитым, – смеясь, сказал он после глубокой затяжки.

– Да ты что, Леков, серьезно, что ли? Алжир ведь парит, не может быть, чтобы…

– Все может быть. Ты просто еще не въехал в наши дела. Алжир сейчас крутой мэн. У него фирма пасется – ты не видел еще?

– Нет.

– Увидишь. Я тебе серьезно говорю – мазюкай. Они, Алжир с дружками, сейчас нарасхват. То ли еще будет. Увидишь – ребята так поднимутся, что нам всем мало не покажется…

Леков говорил что-то еще, но Толик отключился – сначала он видел только шевелящиеся губы своего нового друга, а потом и они исчезли, смытые нежной, теплой волной целиком захватившего Бояна кайфа.

Когда Толя пришел в себя, обнаружилось, что в мастерской, кроме него и Лекова, находятся еще человек пятнадцать. Откуда они взялись, Боян понять не мог – телефона в Алжировой комнате не имелось. Видимо, направляясь сюда, Леков оставил им информацию о своем новом местопребывании.

Люди сидели на полу, на табуретках, принесенных из кухни, на диване, притиснув к спинке лежащего Толика, а Леков играл на гитаре и пел. Этих песен Боян еще не слышал – видимо, происходила премьера новой программы гениального музыканта, который писал свои произведения в огромном количестве и с фантастической скоростью.