|
Этих песен Боян еще не слышал – видимо, происходила премьера новой программы гениального музыканта, который писал свои произведения в огромном количестве и с фантастической скоростью.
– Круто, да? – спросил восхищенный Боян, обращаясь к сидевшей рядом девушке.
– Круто, – согласилась она. – Тише… На, дерни.
Девушка протянула Толику "пяточку" – докуренную почти до конца папиросу, остаток табака и конопли в которой был закручен умелой рукой в аккуратный серый шарик.
– Ништяк, – протянул Боян затянувшись.
– Тише ты, новые же песни, – сказала девушка. – Не мешай.
– Слушай, – произнес Толик, не обращая внимания на предостережение. – У нас ведь магнитофон есть. Надо записать!..
– Конечно, – шепнула девушка. – Тащи…
После этого странного концерта Леков прожил в мастерской Алжира недели две. Хозяин так и не появился. Через некоторое время Викентий, зашедший попить чайку и выкурить папиросу с травкой, сказал Толику, что Алжир круто пошел в рост и снимается не где-нибудь, а в новой картине известнейшего режиссера Воробьева под странным названием "Вах!"
– Модная будет фильма, – сказал Викентий. – Этот Воробьев старается бежать в ногу со временем. Пошел в андеграунд. Ему показалось, что Алжир – главный представитель всей нашей тусовки. Ну, конечно, Костик – мастер людям мозги пудрить. Вот и замутил Воробьеву голову. Теперь он у него, у Воробьева, первый герой андеграунда, чуть ли не знамя – надо лишь поднять и нести вперед. Вот увидите, чуваки, эти двое, Воробьев и Алжир, еще станут культовыми фигурами. А мы все так в говнище и останемся.
– Да знаю я… – поморщился Леков. – Я им свою музыку предлагал. Воробьев даже послушал.
– И что? – спросил Толик.
– Не понравилось. Да он вообще в тему не въезжает. Не рубит. Сказал, слишком сложно. Цоя взял – он там петь будет. Воробьеву кич нужен, кич. Таким только с Алжиром и общаться… Тот ведь тоже шарлатан… Модник. А Воробьеву сейчас главное – в моду попасть, в струю. Ему искусство по фигу. Конъюнктурщик…
С приходом Лекова в "мастерскую" Алжира вопросы питания, "травки" и алкоголя вообще перестали существовать. Теперь по вечерам Толик не успевал отпирать дверь – гости шли нескончаемой чередой, и каждый что-то приносил – либо бутылку, либо батон, либо пакетик с травой. Боян стал совершенно своим в питерской богемной тусовке, и к его словам даже начали прислушиваться – теперь он был равным среди равных.
Леков постоянно играл на своей раздолбанной, плохо строящей гитаре, а Толик пристрастился записывать его ежевечерние концерты на маленький кассетный магнитофон Алжира.
– Фиксируй, фиксируй, – говорил Леков. – Когда-нибудь разбогатеешь. Архив издашь…
– Пошел ты, – отвечал Толик, в силу их совместного проживания уже получивший молчаливое согласие Лекова на такого рода панибратство. Судя по всему, это даже нравилось разудалому музыканту. Боян иногда думал, что Леков получал удовольствие от такой жизни – словно бы рядом с ним младший брат, который утром кашку варит, пол подметает, в магазин бегает…
"Наверное, у него в семье нелады, – размышлял Толик в минуты просветления, когда его организм ненадолго очищался от алкоголя и "дури". – Отличный парень… Если бы не был беспредельщиком, королем мог бы стать. Такие классные песни пишет…"
Мысль о "короле" понравилась Бояну, и в один из тех редких вечеров, когда они остались с Лековым вдвоем – гостей почему-то в тот день не было, – Толик, традиционно покурив и посмотрев на уснувшего на диване Лекова, взял большой кусок картона, прислонил его к стене, нашел в тумбочке тюбики с масляной краской и, обуреваемый наркотическим вдохновением, замер перед чистым листом. |