Неожиданно он понял, чт? ему хочется изобразить.

Быстро, без помощи кисти, выдавливая краски из тюбиков прямо на рубчатую поверхность картона, он блестящими колбасками наметил очертания мастерской, обозначил диван, тумбочку, табуретки – все разными цветами, не обращая внимания на гамму. Потом, отбросив тюбики, слегка укрупнил линии, размазав их пальцем.

Лист картона, еще полчаса назад девственно чистый, представлял собой нечто невообразимое.

Отойдя подальше и внимательно посмотрев на свое произведение, Толик понял, что осталась одна, самая важная деталь.

На подоконнике валялась старая, истрепанная колода карт, служившая Алжиру неизвестно для каких целей – к игре он пристрастия не имел, даже наоборот, тех, кто любил играть в карты, считал жлобами и почему-то "совками".

Найдя в колоде пикового короля, Толик вдавил его в толстый слой масла в правом нижнем углу "картины". Король оказался наполовину скрыт под натекшей на карту краской. По верху, там, где преобладал красный цвет, Толик небрежно разбросал тузов, дам и валетов, а в центре, где на картине обозначались табуретки и диван, "рассадил" шестерок, семерок и остальную мелочь.

Боян отошел в сторонку, посмотрел на свое детище и, сравнив с произведениями Алжира, понял, что его работа ничуть не хуже. Толик забил еще папироску, выкурил ее и уснул…

Леков ушел через трое суток. Не сказал ни слова, хлопнул Толика по спине, взял свою гитару и, шаркая ногами, удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

"Депресняк напал, – подумал Боян, уже искушенный в причудах творческих личностей. – Ничего. Оклемается".

Он посидел на диване, убрал со стола остатки конопли и, как выяснилось минутой позже, сделал это очень вовремя.

Дверь открылась – кто-то отпер замок своим ключом, – и в прихожей послышались мужские голоса.

– Алжир! Это ты? – крикнул Толик. Он поднялся с дивана, но тут же сел снова. По его спине пробежал неприятный холодок.

В комнату деловым шагом вошел молодой мужчина. Едва завидев его, Толик сразу определил: "Мент. Или гэбэшник".

Что-то неуловимое было в облике молодого широкоплечего парня. Неуловимое, но весьма узнаваемое и весьма прозрачно намекающее на его принадлежность к органам правопорядка. То ли спортивная осанка, то ли быстрый острый взгляд внимательных глаз, то ли слишком уж аккуратная короткая стрижка, а скорее всего, совокупность этих деталей.

Вслед за таинственным и излучающим почти видимую опасность гостем вошли еще двое – эти были постарше и имели не столь угрожающий облик. Обыкновенные мужики. Судя по их костюмам – не из бедных.

На первом, "менте", были джинсовая куртка, фирменные "левайсы", хорошие кроссовки и рубашка с джинсовым узеньким галстуком.

– Ты Боян? – резко спросил "мент".

– Э-э-э, – ответил Толик.

– Не бойся. Я с Алжиром знаком. Я за картинами.

Дальше события развивались совершенно невероятным для Толика образом. Вошедшие мужчины перестали замечать его присутствие. "Мент" деловито расставил вдоль стен полотна Алжира, среди которых затесалась и работа Толика, подписанная корявыми буквами – "Король в говнище", а затем широким жестом указал на импровизированную выставку своим спутникам. Те походили по комнате, покачали головами, почмокали языками, потом остановились возле окна, поманили "мента" пальцами и принялись о чем-то шептаться.

Толик смотрел на них, не понимая, как себя вести, и благословляя Бога за то, что тот надоумил его убрать со стола марихуану.

– Слушай, – вдруг сказал "мент", резко повернувшись на каблуках. – Я тебе говорю, как тебя там…

– Толя.