Шли дни. Абэ крутился в редакции, заваленный работой. Время делало свое дело, и он стал понемногу забывать о Кирико.

Наступил декабрь. По утрам на улице было морозно. Киндзо Оцука вошел в контору.

Трое молодых адвокатов сидели за столами и работали. Увидев мэтра, они вскочили:

— Доброе утро!

— Доброе утро! — ответил на приветствие Оцука, пересек комнату и скрылся за перегородкой. Там горела жаровня.

Клерк Окумура вошел следом, принял пальто Оцука и сказал мэтру, стоявшему к нему спиной:

— Похолодало.

— Сегодня еще морознее, — ответил Оцука.

— Пришла странная открытка, — перешел вдруг Окумура на другую тему.

— Странная открытка?

— Она лежит на столе.

— Хм.

Когда занимаешься адвокатурой, время от времени приходится получать письма с угрозами. Это не редкость. Странно, что Окумура акцентировал внимание на этом письме.

Оцука уселся перед большим столом, на котором лежала свежая корреспонденция, адресованная лично ему. Всю почту конторы Окумура уже забрал. Корреспонденция на столе была разложена на две пачки: в одной — книжные бандероли, в другой — письма. Поверх пачки писем лежала открытка.

«Она!» — подумал Оцука и взял открытку. На ней значилась отправительница: «Кирико Янагида, префектура Ф., город К.». Кто это такая, Оцука не помнил. Да и как ему было упомнить при таком потоке корреспонденции!

Он перевернул открытку и прочитал:

«Оцука-сэнсэй!

Суд первой инстанции приговорил брата к смерти. Он подал апелляцию, но во время рассмотрения дела в суде второй инстанции, двадцать первого ноября, умер в тюрьме. Кроме того, назначенный судом адвокат не смог построить защиту на опротестовании обвинения и лишь просил суд учесть смягчающие обстоятельства. Брат так и умер с запятнанным именем, с репутацией убийцы».

Открытка была написана авторучкой, твердым почерком.

И все-таки Оцука не понял смысла. До него не дошло, о чем писала корреспондентка.

— Окумура-кун, — позвал Оцука, и клерк тут же зашел к нему.

Адвокат поднял руку, в которой была зажата открытка.

— Что это?

— Ах, это. — Окумура подошел поближе к столу. — Посетительница приезжала к нам с Кюсю в этом году, кажется, в мае.

— С Кюсю?

— Да. Звали ее вроде Кирико Янагида. Вы, сэнсэй, тоже встречались с нею здесь. Молодая женщина, лет двадцати. Брата обвинили в убийстве, и она специально приехала с Кюсю, чтобы попросить вас о защите…

— А-а. — Оцука Киндзо открыл рот, но смог произнести лишь этот короткий звук. — Вот оно что…

Память — полезная штука. Вспомнил все-таки. Эта посетительница еще сказала: «Пришла потому, что слышала — вы лучший в Японии адвокат. Если не вы, сэнсэй, то никто не спасет брата».

Он отказал ей. В числе причин была и занятость, но решающую роль сыграло то, что Окумура намекнул — денег тут не возьмешь. Прежде, бывало, Оцука брался за дело, оплачивая все из своего кармана, но то было в молодости, а теперь, когда он загружен ведением всевозможных крупных процессов, нет ни времени, ни желания вести себя подобным образом.

— Вот как… умер в тюрьме? — Оцука все еще сидел, уставившись на открытку.

Наибольшее впечатление произвела на него фраза, что назначенный судом адвокат не смог опротестовать обвинение, и брат умер, опозоренный. Это следовало истолковать так: вы отказались взять на себя защиту, и вот результат. Укор и обида сквозили между строк этого письма.