– Они союзники, – напомнил Серов. – Бить не позволено.

    – Заткнись, умник! Спросят – скажешь, мул лягнул.

    Серов пожал плечами и начал вслед за Хенком спускаться с вала, но тут с улицы его окрикнули. У ворот стоял Хрипатый Боб, и в его глотке, порезанной в драке лет десять назад, клокотали слова:

    – Эндррю… Эндррю писаррь… Старрик зовет…

    Считать заставят, понял Серов, повесил мушкет за спину и полез вниз. Они с Бобом пересекли площадь, где сидели в пыли и угрюмом молчании восемь испанцев со скрученными за спиной руками. Эта сцена, уже знакомая, удивляла не больше, чем крест и пальмы, но при виде колоды Серов насторожился. Бревно из фернамбука [63] толщиной в добрый ярд было покрыто бурой коркой, над ней вились мухи, и несло так, будто раскрылась могила с гниющим покойником. Поморщившись, он пробормотал:

    – Скотобойня тут, что ли?..

    – Хрр… Она! Пррежде такого не видел, паррень? – каркнул Хрипатый Боб. – Ну, гляди, гляди… Тут дикаррям головы ррубили. Во славу Хрриста и для устррашения!

    Из церкви доносился звон – похоже, сваливали в кучу серебряные чаши, подсвечники и кресты. На той стороне площади, где стоял большой дом с верандами, турок Фарук и немец Ретнер тащили за ноги убитых, а другие головорезы Тиррела уже отшибали у бутылок горлышки. Стараясь держаться подальше от колоды, Серов направился к ним, взял откупоренную бутылку, плеснул в ладонь и вытер шею. Стиснул зубы – хоть и неглубокий порез, а защипало крепко. Достал платок, намочил, пришлепнул к ране.

    Так, с окровавленным платком, он и явился к капитану. Джозеф Брукс уже слез с крыши и стоял вместе с Пилом и Садлером у распахнутых ворот приземистого крепкого сарая, сбитого из фернамбуковых бревен. Сам сарай, учитывая ценность древесины, стоил приличных денег, но то, что хранилось в нем, было во сто крат дороже. Бруски длиной побольше, чем в руку, и толщиной в ладонь, сложенные ровным штабелем, сияли в лучах вечернего солнца, искрились серебряными бликами и, будто стрелы волшебных лучников, желавших защитить сокровище, кололи глаз.

    – Ну, – с довольным видом произнес капитан, – что пасть раззявил? Давай, Эндрю, прикинь по-быстрому, сколько здесь.

    Серов пересчитал лежавшие сверху бруски, умножил на количество рядов, с усилием сдвинул серебряную чушку, весившую около центнера, умножил еще раз и получил восемь с половиной тонн. В песо это будет…

    – Триста пятьдесят тысяч, – сказал он, выйдя из сарая. – Плюс-минус пятьдесят в ту или другую сторону.

    Брукс ухмыльнулся, у Пила отвисла челюсть, а Том Садлер, казначей, дернул рябой отвислой щекой и пробормотал:

    – Разрази меня гром! Такая куча деньжищ… Выходит, парни, мы разбогатели!

    Глава 11

    ДЖОЗЕФ БРУКС, КАПИТАН

    Солнце село, и на площади запылали костры. Десантники и остальная часть экипажа «Ворона», съехавшая на берег, разбрелись по городку и предместьям; одни коротали вечер у бочки с вином, другие, с факелом в руке, шарили в домах испанцев, третьи, выбравшись за стены форта, искали благосклонности туземных женщин. Трупы испанских солдат, брошенные в воду, плыли сейчас по течению, но можно было биться о любой заклад, что до моря они не доплывут, а упокоятся в желудках крокодилов. Даннерман и еще двое погибших были преданы земле, и хирург Джулио Росано обходил корсарское воинство, врачуя раненых с помощью рома, едкой мази, корпии и чистых тряпок.