|
Ни дубов, ни буков, ни травы, ни твердой почвы под ногами; гигантские деревья, все незнакомые, уходят в высь, ярус за ярусом отделяя землю от неба, их ветви и стволы переплетены лианами, свисающими сверху гроздьями порванных канатов, листья то мелкие, то огромные, причудливых форм, клочья коры и мха торчат на деревьях-башнях, как растерзанные одежды. Неба не видно, вокруг вечные зеленоватые сумерки, внизу хлюпает, на голову сыплется всякое гнилье, и этой же гнилью пахнет; копыта мулов вязнут, нога уходит по щиколотку в опавшую листву и мох. И звуки, всюду звуки! Свист и щебет птиц, похрюкивание каких-то невидимых животных, древесные шепоты и шелесты, вопли огромных жаб, крики обезьян и что-то еще, звенящее или зудящее, будто пчелиный рой. Жизнь повсюду, буйная, опасная, не угнетенная человеком, не признающая его владыкой; в этом зеленом океане он всего лишь еще одно животное, добыча или хищник, смотря по обстоятельствам. Возможно, ни то и ни другое, а только случайная жертва, что тянется из любопытства к сучку, который вовсе не сучок, а змейка. Крохотная, в десять дюймов, но смертоносней кинжала и пули.
Тропа в лесной чаще обозначалась более низким мхом, ямами, которые выбили копыта мулов, да обрубками ветвей на стволах, заметными слева и справа. В авангарде, распугивая лесную живность, тенями маячили индейцы-дозорные, за ними, в голове колонны, шел капитан вместе с Шейлой, Росано, Чи-чем-переводчиком и Гуаканари, сменившим пышный головной убор на повязку из коры и перьев. Дальше двигались корсары, груженые мулы, носильщики и арьергардная ватага Клайва Тиррела. Шагали цепочкой, по одному и по двое, так что отряд растянулся на добрую треть километра. Иногда случались заминки, большей частью у ручьев с вязким болотистым дном – тут приходилось снимать поклажу с мулов и, под проклятия Teггa, самим перетаскивать медные стволы, станины и бочки с порохом. Эти ручьи выглядели слишком мелкими для кайманов, но однажды индейцы испуганно заверещали, и Серов различил в неглубокой воде чудовищную змею толщиной с бревно и такую длинную, что, казалось, она могла обвить и удавить разом двадцать человек. Скользнув в заросли, змея приподнялась на пару метров, раскрыла пасть и уставилась будто бы прямо на Серова. Анаконда, понял он, вскинул мушкет, но Гуаканари вскрикнул пронзительно, по-птичьи, и Чичпалакан перевел: «Не трогать! Очень, очень святой вещь! Любить свинья». К вождю подскочили индейцы с тушей какого-то зверька, покрытого бурой шерсткой, Гуаканари взял ее, потом, приседая и кланяясь, осторожно направился к змее и положил приношение на берег. Пасть удава распахнулась еще шире, бесконечное тулово дернулось вниз и вперед; миг, и жертва исчезла. Серов решил, что это капибара или агути [66] . Он возглавлял отряд из самых крепких парней Галлахера. Кола Тернан, Брюс Кук, Люк, Джос, Жак Герен и Страх Божий – все они были здесь, включая Хенка, его лохматого подельника. Мортимера и Шестипалого Алана капитан забраковал, сочтя их слишком субтильными или, возможно, слишком приверженными к горячительному. Для отбора людей в экспедицию у Брукса имелся превосходный способ в духе законов Берегового братства: всякий кандидат должен был взвалить на плечи малую двухсотфунтовую пушку «Ворона» и пройти с ней сколько сможет. Первые шесть десятков шли в поход, прочие, хлипкие или пьяные, оставались. Мудрый метод; пушки, которые вез с собой отряд, пришлось четырежды перетаскивать через ручьи, и то же самое касалось пороха и ядер. К полудню, отшагавши пять часов в тропическом лесу, Серов взмок от подошв до макушки. Силы его еще не кончились, но оказались изрядно подорваны проклятыми бочками, которые полагалось переносить осторожно, не подмачивая пороха водяными брызгами. За этим Тегг следил особо и клялся, что нарушителю придется сожрать мокрое зелье, а потом он набьет ему глотку сухим и лично поднесет запальный шнур. |
