|
Сбросить одежду и шляпу, а тем более сапоги, было невозможно – кроме птиц, анаконд, обезьян и ягуаров в сельве водились твари помельче, но пострашней. Муравьи и клещи, тарантулы, фаланги, скорпионы и пиявки, крошечные змейки, те самые, что притворяются сучком или ярко окрашенной травинкой, а кроме них – тучи летающих кровососов, мухи и огромные, страшные видом гусеницы, ядовитые пауки-птицееды и прочая мерзость. Не подмосковная роща и не пляж на Клязьминском водохранилище, мрачно размышлял Серов, стряхивая этих тварей то с рукава, то с колена, то с полей шляпы.
Через двадцать минут после полудня, как он установил по своим часам, отряд достиг лесной прогалины с более твердой землей. Тут была поляна, не очень большая, но достаточная для сотни гамаков и трех десятков хижин или, скорее, шалашей из прутьев, перевязанных лианами, в которых обитал один из кланов племени Гуаканари. Индейцы, предупрежденные разведчиками, ждали их: толпа невысоких безбородых мужчин, подростков и юношей, которые при виде Брукса швырнули копья и повалились в ноги капитану. Несомненно, этому их обучили испанцы, но сейчас унизительный обряд исполнялся с превеликой охотой и радостью: плохие белые парни были наказаны хорошими, и справедливость восторжествовала. Надолго ли? – думал Серов. Корсары хапнут серебришко и уйдут, испанцы заявятся снова, и будет в этих лесах кровавая резня… Впрочем, нет, не те леса, не европейские, а почище вьетнамских, откуда местных напалмом не выкуришь. Теперь, когда форт разрушен и Детям Каймана известно, с кем они столкнулись, борьба пойдет на равных. Если индейцы захотят сражаться… Могут ведь просто исчезнуть в этом нескончаемом лесу, уйти в горы, пересечь их и добраться до притоков Амазонки, которым нет числа… Гуаканари, Чич и Брукс, важно кивая, внимали словам пожилого индейца и пробовали какие-то кушанья из ореховых скорлупок. Тем временем мулов разгрузили и, под наблюдением боцмана Стура, погнали к ближайшему ручью на водопой. Тегг проверил бочки с порохом и выставил около них охрану. Люди с облегченными вздохами опускались наземь, расстегивали куртки, снимали шляпы, вытирали пот, переговаривались, грызли сухари. Росано ходил меж сидящими, давал глотнуть из бутыли и наделял при этом полезными советами. Серов запил сухарь водой, потом огляделся, разыскивая Шейлу, и увидел, что она, отступив к деревьям, тоже незаметно посматривает туда и сюда. Сомнений, что это значит, не было. Он нырнул в лес, обошел поляну, встал за огромным стволом с бугристой корой и прошептал: – Милая, я здесь. Она не вздрогнула, только слегка повернула головку в плотно надвинутой широкополой шляпе. – Эндрю. Эндрю Плюс… Серов тихо рассмеялся. – Уже не минус? С каких это пор? – С тех самых, когда я решила, что ты мне подходишь. Это было сказано голосом нежным, но твердым, и Серов подумал, что у семейства Брукс есть фамильная черта: и дядюшка Джозеф, и Шейла Джин Амалия точно знали, чего хотят. И, разумеется, умели поставить на своем. – Капитан говорил со мной. Вчера. Сказал, что я могу просить твоей руки. – И ты просишь, Эндрю? – Да, моя дорогая. Я… – Он вдруг задохнулся, ощутив всю иррациональность происходящего; он просил руки девушки, родившейся на триста лет раньше него, и делал это не под стенами московского кремля и не в садах Версаля, а на краю света, в диких джунглях, в индейском поселке, переполненном пиратами. Вряд ли такое повторится с кем-нибудь, когда-нибудь, подумалось ему. Вздохнув и постаравшись успокоиться, он произнес: – Я так счастлив, девочка! Если бы я смог тебе поведать обо всем… и если бы смог уверовать в высшую силу… если бы смог! Тогда бы я, наверное, сказал: вот ангел, который послан Богом мне во спасение! Если не Богом, так судьбой, потому что… – Эндрю! Не так быстро, Эндрю! Это опять на нормандском? Он не заметил, что говорит на родном языке. |
