Клент согнулся над открытым сундуком. Лицо его налилось кровью от напряжения, а в руках он сжимал край мешка, явно тяжелого. Из сундука свисали темные волосы. Мошка подумала, что не видела у Клента такого парика. Заметив Мошку, Клент опустил мешок обратно и уставился на нее, тяжело дыша.

Тут Мошке бросился в глаза рукав куртки, свисающий из сундука. Оттуда торчала кисть, будто человек откинулся в лодке и свесил руку за борт. Только эта кисть поражала неестественной бледностью. Бывает белая кожа, как у аристократа или как у школяра, который не видит солнца. А здесь бледность напоминала влажный корень, выкопанный из земли, или брюхо рыбы, выловленной из реки. От этой бледности отдавало холодом и сводило желудок. Мошка точно знала, что обладатель руки мертв.

Запястье было чуть кривым, будто после перелома неправильно срослось.

— Я, кажется, — сказал Клент, тщательно выговаривая каждое слово, — велел тебе ждать в лодке.

— Я под дождем промокла, — ответила Мошка еле слышно.

— Хочешь сообщить что-то еще?

Спокойный тон Клента не на шутку испугал Мошку, она молча покачала головой.

— Тогда поговорим позже, сейчас нужно действовать. Иди сюда, помоги мне.

Мошка прикинула, стоит ли бросить свечу и сбежать.

— Послушай, девочка, ты хоть немного представляешь, в какой переплет мы попадем, если наши имена свяжут с этим кадавром?

«Вот так, — мелькнуло в голове у Мошки, — ты искала компромат на Клента — вот, пожалуйста».

Она сделала несколько неверных шагов к Кленту.

«Только теперь, — пропищал внутренний голос, — ты с ним повязана».

Подойдя, Мошка скользнула взглядом по лицу мертвеца — это был капитан Куропат. Хорошо, что глаза его были закрыты, иначе бы она лишилась чувств. Он лежал в нелепой позе, будто завалился в сундук спьяну и заснул. Мертвым сном.

«Если я побегу, — апатично размышляла Мошка, — Клент подумает, что я подниму на ноги дом, схватит меня и убьет».

Она смотрела, как Клент упихивает Куропата в сундук, точно куль с тряпьем. Потом он опустил крышку и, взявшись за нижний край сундука, выжидательно взглянул на Мошку. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, чего от нее хотят, и взяться за другой край.

Сундук оказался еще тяжелее, чем представляла Мошка. Она пыжилась изо всех сил, пятясь враскорячку, лишь бы не уронить его. Кленту тоже приходилось нелегко, ведь он должен был подстраиваться под Мошку. В темноте они напоминали странное неповоротливое животное о четырех ногах с несоразмерно громадным туловищем.

Откройся сейчас любая дверь, тишину огласил бы крик: «Воры!» Потом они открыли бы сундук, и крик поменялся: «Убийцы!» Мошка вдруг увидела себя на плахе и ощутила, как прохладный ветер треплет одежду, а палач надевает мешок на голову. А потом ей вырежут сердце, проверить, черное ли оно, холодное ли.

«Умоляю, — про себя просила Мошка Почтенных, — умоляю, пусть нас не увидят, не дайте мне пропасть. Я больше ничего не попрошу, обещаю. Если все обойдется, то я когда-нибудь разбогатею и отдам все деньги церкви и пожертвую Почтенным. Но только, пожалуйста, умоляю, сделайте так, чтобы все обошлось. Меня ведь повесят, стервятники выклюют мне глаза, и как я тогда вам помогу?»

Когда они брели через часовню Лимфо, Клент пробормотал:

— Сундук в окно не пролезет. Придется вынуть тело и уложить в лодку.

Наконец они добрались до окна. Мошка, опершись о подоконник, увидела в лодке Сарацина, тянущего шею ей навстречу. Она перелезла в лодку, а Клент пропихнул труп в окно, головой вперед.