Loading...
Изменить размер шрифта - +

     -- Жалко посуду-то, Игнат? -- спросил Маякин.
     --  Ну, чего ж жалеть? Волга  дала, Волга  и  взяла... Чай, не руки мне
оторвало...
     -- Все-таки...
     -- Что -- все-таки? Ладно, хоть сам видел, как  все делалось, -- вперед
-- наука! А вот, когда у меня "Волгарь" горел,  -- жалко, не  видал я.  Чай,
какая  красота,  когда  на воде, темной  ночью, этакий  кострище пылает,  а?
Большущий пароходина был...
     -- Будто тоже не пожалел?
     -- Пароход? Пароход -- жалко  было,  точно...  Ну, да ведь это глупость
одна -- жалость! Какой толк? Плачь, пожалуй: слезы пожара не потушат. Пускай
их --  пароходы горят. И  -- хоть  все  сгори -- плевать! Горела  бы душа  к
работе... так ли?
     --  Н-да,  --  сказал  Маякин,  усмехаясь.  --  Это  ты  крепкие  слова
говоришь... И кто  так  говорит -- его  хоть  догола раздень, он  все  богат
будет...
     Относясь философски к потерям тысяч, Игнат знал цену каждой копейки; он
даже нищим подавал редко и только тем, которые были  совершенно неспособны к
работе. Если же милостыню просил человек мало-мальски здоровый, Игнат строго
говорил:
     -- Проваливай! Еще работать  можешь, --  поди вот дворнику моему помоги
навоз убрать -- семишник дам...
     В периоды увлечения работой он к людям относился сурово  и безжалостно,
-- он  и  себе  покоя  не  давал,  ловя  рубли. И  вдруг --  обыкновенно это
случалось  весной, когда  все  на земле становится так  обаятельно красиво и
чем-то укоризненно ласковым веет на душу с ясного неба, -- Игнат Гордеев как
бы  чувствовал,  что  он  не  хозяин  своего  дела,  а  низкий раб  его.  Он
задумывался  и,  пытливо  поглядывая вокруг себя из-под густых,  нахмуренных
бровей, целыми  днями ходил угрюмый и злой, точно спрашивая молча о чем-то и
боясь  спросить  вслух.  Тогда  в нем  просыпалась  другая душа --  буйная и
похотливая душа раздраженного голодом зверя. Дерзкий со всеми и циничный, он
пил, развратничал и спаивал других, он приходил в исступление, и в нем точно
вулкан грязи вскипал.  Казалось, он бешено рвет те цепи, которые сам на себя
сковал  и носит,  рвет их  и бессилен разорвать. Всклокоченный,  грязный,  с
лицом, опухшим  от пьянства и бессонных ночей, с безумными глазами, огромный
и ревущий хриплым голосом, он носился по  городу из одного вертепа в другой,
не считая бросал  деньги, плакал  под пение  заунывных песен,  плясал  и бил
кого-нибудь, но нигде и ни в чем не находил успокоения.
     О его  кутежах  в городе создавались легенды, его  строго  осуждали, но
никто никогда  не  отказывался от  его  приглашения  на оргии.  Так  он  жил
неделями.  И неожиданно  являлся домой еще весь пропитанный запахом кабаков,
но уже подавленный и тихий. Со смиренно опущенными глазами, в которых теперь
горел стыд, он молча слушал упреки жены, смирный и тупой, как овца, уходил к
себе  в комнату и там запирался. По  нескольку часов  кряду он  выстаивал на
коленях пред образами, опустив голову на  грудь; беспомощно висели его руки,
спина сгибалась, и он молчал, как бы не смея молиться.
Быстрый переход