– Встань, раб!

Инебел ждал этого, вскочил, но на сей раз осторожно, чтобы поберечь свою голову, и успел – зажал девушке рот, так что она не успела даже вскрикнуть. Он ждал, что она начнет сопротивляться, по меньшей мере вгрызется в руку, зажимающую ей рот, но она обвисла покорно и безропотно – видно, не научили еще, что делать, когда рабы бунтуют.

А может, он – первый, который вздумал бунтовать? Остальных опаивали до состояния гада, промерзшего зябкой ночью, когда тот ни лапами, ни хвостом шевельнуть не может, пока солнышко утреннее от бесчувствия его не отогреет. А он уберегся… вчера. Да неужели – вчера?

Вечно было это дымное, угарное подземелье…

Он понес девушку в свой подземный лаз. Мимоходом двинул ногой по ведрам – те перевернулись, вода зажурчала, не желая впитываться в крупный песок. Ничего, тот, другой раб – настоящий, бессмысленный. Он ничего не разберет.

Он тащил нетяжелое послушное тело, и в темноте узкой щели странные воспоминания непрошенно подступили и разом переполнили его. Вот так он приподнял… Ее. Ах вы, Боги Спящие, имени‑то он так и не придумал! Просто – Она.

И Она лежала на его руках – уже тогда, после, когда он почему‑то вдруг придумал, что ему нужно скрыться, бежать, не испугать Ее…

Она была легкой – нет, не такой, как эта, – Она была такой невесомой, словно внутри нее спрятался серебряный воздушный пузырек, подымающийся порой с озерного дна… Она была безучастной, так и не отворившейся навстречу ему до конца, и только живые ее волосы доверчиво льнули к его рукам…

Он присел возле колодца, опустив Вью на мокрый пол. Внизу, в смрадной глубине, кто‑то заплескался меленько‑меленько, словно плавничком нетерпеливо забил по поверхности воды.

Инебел осторожно отнял ладонь, которой зажимал губы. Вью всхлипнула, но не закричала.

– Из чего вырастет огонь божьего гнева? – торопливо, дыша ей прямо в похолодевшее лицо, проговорил Инебел.

– Я не была там… гнев божий гнушается женских ног, и ступать далее развилки мне не дозволено.

– Сколько там жрецов?

– Ой, пять раз по двум рукам, а то и поболее… Она судорожно всхлипывала – от усердия, чтобы ничего не перепутать.

– Теперь скажи, как сделать, чтобы этот божий огонь не смог разгореться?

– Ой, Инебел, как можно – теперь и Верховный Всемогущий Восгисп над тем не властен. Одни Боги!

– Так, – сказал он и снова зажал ей рот, оглядываясь по сторонам.

Кругом ничего не было, кроме песка и камня, пришлось сорвать с нее одну из юбок. Рванул пополам кусок драгоценной клетчатой ткани с блестящими вплетениями осочьей травы, одним лоскутом стянул руки, другой пошел на то, чтобы заткнуть рот. И ловко как получилось, словно весь свой век только этим и занимался…

Отпихнул девушку от края колодца, чтобы ненароком не сползла туда, елозя. Бесшумно кинулся обратно – полные ведра уже ждали его, он их опорожнил прямо в правый низкий лаз. Оттуда явственно доносился сдержанный говор – словно торопили друг друга… Кинулся к куче песка, разгреб верхний слой – вот оно: запретная чужая рука, совсем как у нездешних. Плоская, с зазубринами… Не глина, не дерево, не раковина, и откуда такое – неведомо, сейчас из этой блестящей холодной штуки всего пять‑шесть «нечестивцев», да и то в самых близких к храму домах. Рванул странную вещь – тяжелая. А ведь такой чужой рукой и жрецов раскидать – плевое дело.

А вот и один – легок на помине!

Инебел не успел как следует разглядеть выметнувшуюся на свет фигуру, как руки его сами собой вскинули странное орудие над головой и с размаху опустили небывалую тяжесть на плечо вбежавшему.

Литое зазубренное лезвие непривычно потянуло его за собой вверх, затем вперед и вниз, и Инебел, не удержавшись, ткнулся лицом прямо в рассеченное тело.