Колодец. Где же он? А если прямо под ногами? Темно. Еще провалишься, и тогда гадай – звать на помощь или нет? Похоже, рабы тут безгласны. Вода плескала ему на ноги, и он не знал, виден ли он еще тем, что остались позади. Оглянуться боялся.

Ход вдруг расширился и посветлел. Это не было убогое желтоватое пламя смоленой головни – голубой призрачный свет сеялся сверху, серебря плитняковые стены, по которым, журча, сбегала вода. Свет пробивался сверху, и прямо под светоносным колодцем чернело жерло провала. Вода, змеившаяся по стенам, гулко падала вниз. Инебел слил ведра, по шуму понял: глубоко. Поднял голову – сиреневатое вечернее небо было затянуто сеткой каких‑то паутинных вьюнков.

Он приподнялся на цыпочки, опираясь на изрезанную уступами стену, дотянулся до свисающих стебельков. Дернул – влажная зелень потрясла ощущением чего‑то живого, земного, несовместимого с этой могильной чернотой.

– Заснул, раб? – донесся далекий зудящий голосок.

Он бросился назад, уже не опасаясь провалов и колодцев. Завидев маяту факела, согнулся, спрятал глаза.

– Бегай проворней, раб! – подражая визгливым интонациям старейшего, прикрикнула Вью. Девочка входила во вкус.

– Погоняй, погоняй, – проскрипел старейший. – Загнать не бойся – когда свершится воля Всеблагоспящих, лишние руки больше не понадобятся. Ну, десяток‑другой, чтоб мешки ворочать, не более…

Инебел по‑прежнему не подымал глаз, но в узенькие щелочки между ресницами вдруг увидел остроконечный листок – в собственной руке!

Согнулся в три погибели, схватил ведра, уже дожидавшиеся своей очереди, кинулся по коридору. За спиной услышал старческий смешок:

– Проворен! Даром послушания наделен, да уж больно нескладен, несуразен для подземелий. Так что…

Юноша подбежал к колодцу, выплеснул воду. Следом за водой осторожно стряхнул с ладони зеленую веточку. Она плавно, точно нехотя нырнула в провал колодца. И тотчас же в черной глубине что‑то страшно и хищно плеснуло, словно громадная рыба выпрыгнула из воды навстречу добыче.

Инебел отшатнулся от края.

– Ра‑аб! Проворней!

Разошлась Вью. Перед новыми хозяевами выслуживается, чтоб их обоих в этот колодец унесло! Когда ж они уберутся?

Ему повезло, да как – ушли оба жреца, но Вью… она здесь так недавно – что она может знать?

Он обменял пустые ведра на полные, дождался, пока его напарник исчезнет в низком лазе, и взмахнув руками, свалился ничком, – внимательный глаз заметил бы, как сложилось при падении тело: словно согнутая ветвь, готовая распрямиться. Но Вью была невнимательна и до забавного высокомерна, вот только если бы Инебел расположен был сейчас забавляться…

Она подбежала к нему, затопталась на месте, примериваясь, – вспоминала, как это ладно получилось у Неусыпного, когда он привычно поддал рабу прямохонько под ребро. Вью не раз попадало от братьев, злобная была семейка, не случалось дня, чтобы на ком‑нибудь не срывали тягучей злобы, копящейся целое утро за утомительно‑нудным тканьем.

Так что по собственным ребрышкам помнила – несладко это, когда в самый бочок. Скорчившееся у ее ног тело было недвижно, значит, правду говорят жрецы, что раб – это недоумерший. Может, он и боли не чует?

Она нашла‑таки место, куда бить, саданула как следует – удовольствия никакого, только косточки на пальцах заныли от удара. И не потому, что было велено, – за всю муку ожидания еще там, в семье, за весь страх потерять то, что здесь.