Водонос с полными ведрами надвинулся из черноты лаза, переступил сухими ногами через Инебела, и тяжелые ведра глухо стукнули об пол на перекрестке. Раньше и сам он вот так же тупо и безучастно ходил бы много часов взад и вперед, силясь найти выход. Сейчас – только быстрота. Водоноса просто отпихнуть с дороги, он не опасен. Вот только высота колодца… Он вскочил, уже никого не опасаясь, схватил тяжелое оружие, сослужившее уже свою страшную и неожиданную службу, кинулся туда, где в потолке зеленоватой гнилушкой тлело жерло верхнего лаза. Приноровился – всадил лезвие прямо над собой, в щель между камнями. Теперь только бы выдержали камни, только бы не хрустнул пополам зазубренный кусок ледяного литья. Потому что прямо под замшелой дырой – плещущееся жерло колодца. Ждут.

Инебел подтянулся рывком – руки разом занемели на холодной поверхности, но легкое тело послушно вскинулось вверх, пальцы молниеносно обшаривали поверхность лаза, отыскивая спасительные трещинки, колени точно вжались в едва уловимые выбоинки. Нет, он не сорвется, он… Не он. Не он, а другой Инебел, родившийся в нем еще тогда, когда он перелез через стену, умерший было, когда жалкая, позорная робость заставила его бежать перед рассветом, и не очнувшийся на Черных Ступенях даже ради спасения собственной жизни. А вот теперь, когда божий огонь обратился на Нездешних – теперь этот Инебел ожил. Да как! Он мог…

Ничего он не мог. Во всяком случае, сейчас. Он мог одно – затаиться, чтобы не выдать себя ни шорохом, ни нечаянно скатившейся в воду песчинкой. Потому что внизу, прямо под его ногами, зазвучало сразу не менее десятка голосов.

В их общем, нетерпеливом и гневном гуле юноша не мог ничего разобрать, но тонкий, визгливый альт, уже знакомый по двум встречам, разом оборвал их требовательный хор:

– Крови испугались, дармоеды храмовные, мразь, чтоб вам… у‑у! – Вроде удары, но не ойкают, терпят. Наиверховнейший, всевластный. Он может.

– Худородков драть! Да не к делу приспособленных, а малых, несмышленых! Об стены бить! В огонь кидать!

– А ежели помстится, да не худоро… – заикнулся кто‑то басом, но высочайший визг оборвал его на полуслове:

– Малых бить! Малых! Не уразумели? Гнев божий кровью утолять! Да своими руками, не брезгуя, – раз в жизни потрудитесь! В нерадении замечу – сам желчью облюю, глаза издымлю… Гниды синеухие! Куда завели? Повертывайтесь!

Внизу забормотали униженно, затопотали – и разом стихло. Только по соседнему коридору гул нестройный да шарканье о стены… Пронесло. Только запах остался стойкий, до сих пор не чуянный, – воняло не то скисшим, но не добродившим; а может, и хуже того, перегаром ярджилиного сока. То‑то как в чаду все, даже связанной Вью, что под ногами прямо лежала, не заметили.

А ведь Вью придется здесь бросить.

Словно холодная пружина выпрямилась внутри: нет другого выхода. Значит, не думать об этом. Сейчас – только вверх. И не так‑то это просто. Руки словно разучились повиноваться. Обиделись – чужой рукой их заменил, холодной, зазубренной… Он нащупал верхнюю кромку каменной кладки, и его вынесло на поверхность раньше, чем он успел подумать об осторожности. Глупо, но обошлось. Кусты, густота колючего переплетения. Продрался. Где‑то за спиной – далекие, мирные голоса. Воркотня детишек у очага. «Малых о стены бить, в огонь кидать!..»

Ослепленный солнечным светом, он ткнулся во что‑то жесткое, отшатнулся – хоронушка старая, убогая. Чем изукрашенная, не разглядел. Стволы.