|
Но сегодня все вдруг надломилось, понеслось, закрутилось быстрее и быстрее, словно в озерном омуте, откуда один выход – бездонная щель, в которую затягивает воду вместе со всем, что нечаянно заносит на середину озера; так же и с ним – ничего ему сейчас было не надобно, только бы глядеть и глядеть, и он так и глядел, словно этот голубой квадратик был для него не только единственным светом, но и единственным источником воздуха. Но время его пришло к концу, и тело, потерявшее способность чувствовать, не заметило чужих рук, вцепившихся в плечи и швырнувших осужденного прямо на мешки с чем‑то мягким и упругим, точно обыкновенная, далеко не жертвенная трава; стремительно опрокидываясь, мелькнул перед глазами город с вечерними темнеющими садами, пепельно мерцающим колоколом вдали и сбегающей вниз пустынной дорогой, по которой так просто дойти от подножия Уступов до самого Обиталища… Все это исчезло, и осталось одно только небо, готовое почернеть, растворить в себе вечернее солнце, которое круглым голубым окошечком засветилось вверху, – как он раньше не замечал, что светятся они одинаково… Затрещала, загораясь, сухая трава, потянуло удушливой сладостью, послегрозовой луговой прелью… О чем он думает, Спящие Боги? Ведь это последний глоток воздуха, и осталось только повторять имя, как заклинание, как молитву, но он никогда не мог представить себе, каким же именем ее назвать, и сейчас готов был уже на любое, но это любое почему‑то не приходило в голову, а наперекор всему думалось о чем‑то нелепом, совсем ненужном в этот миг, – вот, например, о том, что на четком диске голубого, нездешним светом мерцающего вечернего солнца его обостренный взгляд четко различает черную точку. И как это прыгучая пчела смогла заскочить так высоко?.. Боги, мстительные, проклятые Спящие Боги, истинные или ложные, сделайте одно: прогоните эти мысли! Потому что осталось совсем немного, да какое там немного – ничего не осталось, а имя так и не найдено, не придумано… Тяжелые клубы травяного дыма навалились раньше, чем подступила боль, и забили горло и грудь, и с этим ненайденным, но готовым вот‑вот открыться именем Инебел провалился в бездонную, точно омут, пустоту.
19
– Сирин заказала кассету с Симоне Мартини, Маргаритоне и еще кем‑то там допотопным, – ворчливо проговорил Гамалей. – Недели так через две пришлют с базы. Только, я думаю, ни к чему. Они стояли посреди «дивана», вперившись в девственно чистый экранчик иллюстрационного проектора, – Гамалей в неизменной сенаторской тоге и сандалетах из крокодиловой кожи, обхвативший себя за плечи и гулко похлопывающий по собственным лопаткам, и Абоянцев с непримиримо выставленной вперед бородкой. – Я тоже полагаю – ни к чему. Мы настолько неспециалисты в живописи… – Да кабы и были ими, что теперь вернешь? У меня до сих пор такое чувство, словно это был один из наших… – М‑да, – сказал Абоянцев. – Фактически так оно и есть – ведь он первый и, пожалуй, единственный, на чьей деятельности мы можем проследить влияние привнесенного фактора… – Ох, – у Гамалея опустились руки, и он даже проследил, как они покачиваются – волосатые, мускулистые, так ничего и не сделавшие… – И педант же вы все‑таки, Салтан: привнесенный фактор! Да один наш Сэр Найджел, запущенный с надлежащей скоростью, раскидал бы там всю эту жреческую шушеру и выцарапал этого парня! И безо всяких там лазеров и десинторов, уверяю вас! – Я не педант, – Абоянцев еще выше вздернул свою бородку‑лопаточку. – Я не педант, но и вы никогда не решились бы на подобную авантюру. Зачем же вы меня пригласили? Чтобы обсудить инструкции по контактам? Нет? Я рад, батенька. И могу обрадовать вас: педантом я все‑таки стану. |
