— Зачем ты врешь? — спросила я.

— Я просто не хотела, чтобы ты снова начала на меня орать.

— Что странного в том, что меня бесит, когда моя сестра встречается с убийцей?

— Я больше не хочу говорить об этом.

— Сесилия, — сказала я. — Я уверена, что они что-то сделали с Полем — Хенрик, Эрик и …

— Не знаю, с чего ты это взяла, — ответила Сесилия. — Он сам это сделал, Франческа. Он был в расстроенных чувствах. Все, кроме тебя, это давно поняли.

Я положила трубку.

Мама решила, что будет спать на диване в моей комнате. Я заверила ее, что в этом нет необходимости, что после недели в больнице, когда в мою палату постоянно кто-то заходил, мне особенно важно побыть одной. Но мама настаивала. Учитывая ситуацию, она не хотела идти на неоправданный риск. Она будет спать на диване, а если мне это мешает, то пусть я сделаю вид, что ее нет — она будет спать тихо, как мышка. Я ответила, что если она и может представить себе, что человека нет, когда он есть, то я на такое не способна. Кроме того, мне еще труднее засыпать, когда я не одна.

— С каких пор у тебя начались проблемы с засыпанием? — спросила мама.

— Все началось в Адамсберге, — ответила я. — Из-за того, что мне пришлось жить в одной комнате с чужими людьми.

Это не соответствовало истине. Проблемы со сном начались задолго до Адамсберга, однако я не хотела упустить случая упрекнуть маму в том, что она отправила меня туда.

— Воспитательница каждый раз говорит об этом на беседе с родителями, — сказала мама. — Она считает, что в бессоннице коренятся все твои проблемы.

— Воспитательница — полная идиотка, — возразила я.

— Почему? — спросила мама, не делая замечаний по поводу выбора слов.

— Просто идиотка — и все.

Когда мама заснула, я сняла повязку с одной руки. Порезы были и вправду глубокие. Врач, находившийся в палате в тот момент, когда я пришла в себя, сказал, что меня спас мой ангел-хранитель: еще несколько минут, и было бы поздно. Некоторое время я размышляла, что было бы, если бы воспитательница не забила тревогу, если бы она, как всегда по вечерам, болтала бы по телефону со своей сестрой и не пошла бы по комнатам гасить свет — тогда все сейчас было бы по-другому. Я представила себе свои похороны, всех этих лицемерных людей из Адамсберга, которые пришли бы в школьных пиджаках — мальчики с зачесанными волосами и опущенными головами и девочки с водостойкой тушью на ресницах, роняющие фальшивые слезы, как на панихиде по Полю. Они пожимали бы руку маме и папе, кланялись, приседали и выражали бы соболезнования. Они сказали бы, что я была такой замечательной девушкой, такой веселой и яркой (в Адамсбергской школе лгунов пруд пруди). А потом директор начал бы нести пургу по поводу того, что я была талантливая девочка с большими мечтами о будущем, ах, как трудно представить себе, что такое юное существо может так внезапно взять и уйти.

Примерно так они говорили о Поле. Панихида состоялась через неделю после его смерти, и к тому моменту у меня не хватало сил и ясности мысли, чтобы переработать впечатления от того вечера, но чем больше проходило времени, тем яснее становились смутные воспоминания. Лежа в больнице, я пыталась поговорить об этом с персоналом. «Брюки…» — шепнула я бедной санитарке. Она вскрикнула, потому что думала, будто я сплю — ясное дело, она перепугалась, когда сумасшедшая пациентка схватила ее за руку среди ночи и стала бормотать нечто бессвязное. «Брюки были мокрые, — крикнула я ей вслед, когда она выбежала в коридор.