Этот взрыв ярости преобразил Матильду: она выглядит постаревшей, а главное, ее изящество уступило место почти пошлой грубости. Она говорит, даже сама не сознавая что, и, несмотря на свои вполне реальные страдания, ее преувеличенные суждения имеют налет ко­мизма.

Матильда. Но я тебя предупреждаю, Йозеф, ты ничего от меня не добьешься. Ни развода, ни раздела имущества. Для этого придется меня просто‑напросто убить, и я спрашиваю, не к этому ли ты придешь в конце концов! Вы свидетель, Фрейд, вы слышите меня: ваш друг кончит тем, что убьет меня!

Брейер изумлен тем, что открыл ревность Матильды. Пока она гово­рит, он смотрит на нее так, словно видит впервые. Она тоже смотрит на него, багровая от гнева. Фрейд пользуется этим мгновением молчания, во время которого ни Брейер, ни Матильда не обращают на него внимания, чтобы попытаться ускользнуть «на анг­лийский манер», незаметно.

Он осторожно отодвигает свой стул, тихо встает и делает шаг к двери. Но Брейер, который вновь обрел уверенность, припечатывает его на месте грозным окриком.

Брейер.  Фрейд! (И снова весьма любезно.)  Прошу вас, сядьте на свое место. (Строго глядя на Матильду.)  Я сожа­лею, что Матильда сочла нужным разыграть перед вами этот тягостный спектакль.

Фрейд (крайне смущенный, возвращается, но стоит по­зади своего стула).  Это я сожалею…

Брейер.  Оставьте! Я хотел бы не посвящать вас в эту исто­рию, но, поскольку теперь вы в нее вмешались, вы должны остаться, чтобы выслушать мои объяснения.

Матильда обессилена приступом своей ярости. Теперь она, сгорая от стыда, неловкости, с каким‑то мрачным и апатичным видом устави­лась на свою чашку.

Брейер.  Я даже не подозревал о ревности Матильды. Если бы только она сказала мне об этом… (Обращаясь к Матиль­де.)  Ты все‑таки дочь врача. Тебе следовало бы знать, что чувствуем мы, врачи, когда природа предоставляет нам воз­можность изучить какой‑либо из ряда вон выходящий случай.

Он говорит с достоинством и искренностью. Его недовольство скрыто слишком глубоко, чтобы его можно было ощутить.

Брейер (смеется).  Ревнивица! Бедняжка моя дорогая, если б ты знала…

Матильде – несмотря на эти его слова – стыдно, что она обнаружила свои чувства. Сейчас она в униженном положении лишь потому, что совершила, как сказала бы в те времена хозяйка дома, «серьезную ошибку».

Но ее недовольная мина позволяет Брейеру произнести свою маленькую речь. Он встал, и двое мужчин, стоя за спинками стульев, взирают на Матильду с видом судей.

Брейер.  Фрейд! Скажите ей, что я проявляю к Сесили строго профессиональный интерес. В ней, дорогая моя, мне нравится только метод, благодаря которому она вылечилась.

Пауза. Матильда молчит, опустив глаза, бледная и настороженная.

Брейер.  Ты хочешь, чтобы я доказал тебе это. Давай уедем в Венецию.(Матильда вскидывает на него изумленные глаза и смотрит с недоверием. Он повторяет с полной непринужденностью)  Поедем в Венецию. Приблизим время отдыха. Если Фрейд захочет за меня присмотреть за несколь­кими больными, вызывающими кое‑какое беспокойства.. Мне необходимы три дня, чтобы привести свои дела в порядок. Можешь брать билеты на четверг.

Матильда (просияв).  В Венецию?!

Она разрыдалась. Брейер обходит стол и успокаивает ее, как ребенка.

Брейер.  Ну, ну! Хватит! Ты хотя бы довольна? (Она кивает в знак согласия, закрыв лицо руками; плечи ее трясутся от рыдании, Брейер, совсем по‑отечески гладя ее по затылку, говорит.)  Я не хочу больше слез! Я уступаю твоим прихотям, чтобы срубить зло под самый корень. Сесили вылечена. И ты больше никогда не будешь о ней вспоминать.