Иван Федорович думал именно так. Сын медника просто-напросто перепутал, что в суматохе и немудрено…

Имелось в этом деле еще одно несоответствие. Касательно собак. Все опрошенные Иваном Федоровичем говорили, что собаки у Тальских злые и чужого во двор не пустят, особенно ночью. Это косвенно подтверждало виновность Константина Леопольдовича в двойном убийстве и поджоге: на него-то собаки лаять бы не стали ни днем, ни ночью. А вот медник Карпухин и его сын утверждали, что собаки старые, смирные и ленивые. Получается, что они могли и не гавкнуть на чужого, проникнувшего во двор усадьбы Тальских ночью двадцать восьмого августа. А это означало, что убийцей генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной мог быть человек посторонний.

Черт побери, где же кроется истина?

Глава 12

Ай да сусальский, ай да сукин сын!

– Я нашел, кому мешал секретарь консистории Комаровский! – с такими словами буквально ворвался в кабинет Воловцова судебный следователь Рязанского окружного суда Песков. – Теперь у меня на подозрении казначей консистории Степан Игнатьевич Холмский. Вернее, он и его младший брат Петр, который служит в консисторской канцелярии регистратором, – поправился Виталий Викторович.

– Рад за тебя, – искренне отозвался Иван Федорович, вспоминая, что по молодости и неопытности он так же был взволнован и нетерпелив, когда расследование дела наконец сдвигалось с мертвой точки и приобретало перспективу раскрытия.

– Вы оказались правы, когда говорили, что как только найдется мотив, так обнаружится и подозреваемый, – почему-то перешел на «вы» Песков. – И еще я, по вашему совету, допросил вторично сторожа консистории, – Виталий Викторович положительно светился и если в данный момент не купался в райском блаженстве, то, несомненно, испытывал нечто похожее на всеохватывающее чувство счастья, – и выяснил… Кто, как вы думаете, заходил в сторожку за три дня до свершения убийства?

– Полагаю…

– Правильно! Казначей консистории Степан Холмский, – поспешил ответить судебный следователь Песков. – Под каким предлогом заходил к нему Холмский, сторож уже не помнит, а вот то, что, скорее всего, картуз пропал именно после его посещения, это сторож вполне допускает, хотя и не может понять, на кой ляд его ношеный картуз мог понадобиться Холмскому. Так что, – тут Виталий Викторович с благодарностью посмотрел на Воловцова как на близкого товарища, – ты решительно оказался прав!

– А чем так крепко помешал этому Холмскому секретарь консистории? Он что, в правах ущемлять его стал? Третировать? Оскорблять на глазах сослуживцев? – поинтересовался Иван Федорович.

– И ущемлять, и делать замечания на глазах сослуживцев, что Холмским вполне могло было принято за оскорбление… Однако тут не все так просто, – с прежним воодушевлением продолжил судебный следователь Песков. – Комаровский поступил на должность секретаря консистории где-то полтора года назад. Молодой, энергичный, с академическим образованием и своим видением, как и что должно быть заведено в консисториях. Ну, как водится, новая метла по-новому и метет… Тотчас по вступлении в должность Комаровский отправляет в отставку старого казначея, по правде говоря не справляющегося со своей должностью, назначив на его место Степана Холмского, до того не менее десяти лет исполняющего должность столоначальника.

Потом новый секретарь начинает ломать установленные порядки: запрещает чиновникам канцелярии вступать в близкие сношения с просителями, лично принимает участие во всех делах, которые находятся в ведении канцелярии, часто оставаясь во мнении, отличном от мнения видных канцелярских чиновников, до его прихода имевших решающий голос.