Она таки человеческая голова, эта вспучившаяся из дырки в черной судейской хламиде плотская масса, почти безглазая (у кита – какие глаза?). И утробный, хамский голос – человеческий голос. Как можно ломать человеку жизнь только за то, что он поддался порыву в вонючем вертепе под Большим Центральным, в этой городской клоаке, где никакой разум не поручится за свою крепость, где полицейские (которые, может, сами этим грешат) провоцируют и хватают бедняг? Вот и Вальдепенас говорит, что полицейские сейчас одеваются женщинами, чтобы вылавливать насильников и просто кобелей, и если закон благословляет их переход в гомосексуалисты, то о чем другом они будут думать? Чем больше пищи дать полицейскому воображению… Он не принимал эту извращенную идею наблюдения за соблюдением. Это личное дело – как решать свои сексуальные проблемы, коль скоро не нарушается общественный порядок и не страдают дети. Дети должны быть в стороне. Категорически. Это непреложный закон для каждого.

Он продолжал заинтересованно присутствовать. Стажерское дело отправили на доследование, и перед судом предстали герои неудавшегося ограбления. Задержанный – парень; хотя он себя затейливо размалевал и некоторыми чертами определенно был женщина, в лице оставалось и кое‑что мужское. Замасленная зеленая рубашка. Длинные, жесткие, грязные крашеные волосы. Круглые белесые глаза, пустая, если не сказать больше, улыбка. Отвечал он пронизывающе‑звонким голосом, соответственно своим вторым половым признакам.

– Имя?

– Какое, ваша честь?

– Ваше собственное.

– Как мальчика или как девочки?

– А, ну да… – Встрепенувшись, судья обвел зал глазами, мобилизуя публику. Прошу слушать. Мозес подался вперед.

– Вы сами – кто: мальчик или девочка?

– Как придется. Для кого – мальчик, для кого – девочка.

– Как это выясняется?

– В постели, ваша честь.

– Хорошо, если – мальчик?

– Алек, ваша честь. А наоборот – Алиса.

– Где вы работаете?

– В барах на Третьей авеню. Сижу в них.

– Это теперь называется работой?

– Я проститутка, ваша честь.

Улыбаются бездельники, адвокаты, полицейские, сам судья упивается, и только стоящая сбоку толстуха с голыми тяжелыми руками не веселится со всеми.

– А мыться не надо на вашей работе? – сказал судья. Ах, артисты! – подумал Мозес. Сплошной театр.

– Чистыми ложатся только в гроб, судья, – как ножом резанул сопрановый голос. Судья блаженствовал. Он свел свои крупные пятерни и спросил: – В чем состоит обвинение?

– Попытка ограбления с игрушечным пистолетом «Мануфактуры и галантереи» на Четырнадцатой улице. Он потребовал у кассирши выручку, а та ударила его и обезоружила.

– Отняла игрушку! Где кассирша?

А вот‑толстуха с мясистыми руками. С густой проседью голова. Мясистые плечи. Честностью ожесточенное курносое лицо.

– Это я, ваша честь. Мари Пунт.

– Мари? Вы храбрая женщина, Мари, и находчивая. Расскажите, как это было.

– Он держал в кармане руку, как будто с пистолетом, а другой дал сумку, куда переложить деньги. – Тяжелый на подъем, простой дух, заключил Герцог, мезоморфный (Промежуточный, средний), что называется, бессмертная душа в телесном склепе. – Я догадалась, что он меня дурачит.

– Что вы сделали?

– У меня под рукой бейсбольная бита, ваша честь. Мы ими торгуем. Я и врезала ему по руке.

– Молодчина! Все так и было, Алек?

– Да, сэр, – ответил тот ясным, выстуженным голосом. Герцог пытался понять секрет его бойкости.