– Отлично. Скажи, что ты обо всем этом думаешь, Феба. Я же за этим и пришел. Сядь удобнее. Не бойся. Я не ищу неприятностей. Проблема‑то у нас с тобой одна.

Феба не согласилась. С тем же упорным взглядом решительно замотала головой.

– Я простая женщина. И Вэл – название одно: из штата Нью‑Йорк, а сам с Севера.

– Во‑во: деревенщина. Про пороки большого города даже не слыхал. Не умел набрать номер телефона. И по наклонной плоскости его под руку сводил, конечно, Мозес Е. Герцог.

Зажатая, нерешительная, она сначала дернулась в сторону, потом, набравшись духу, так же резко повернулась к нему лицом. Она даже хорошенькая, но уж очень зажатая, негибкая, без веры в себя. – Ты ничего в нем не понял. Он влюбился в тебя. Обожал тебя. Старался стать интеллектуалом, чтобы тебе помочь, потому что видел, какую кошмарную глупость ты сморозил, бросив свое достойное университетское дело, и как безответственно с твоей стороны было сбегать в деревню с Маделин. Он считал, что она тебя губит, пытался вернуть тебя на правильный путь и книжки эти читал, чтобы тебе там было с кем поговорить, Мозес. Потому что тебе нужны были помощь, одобрение, лесть, поддержка, любовь. И тебе все было мало, мало. Ты его измотал вконец. Он буквально погибал, все время подставляя тебе плечо.

– Так… Что‑нибудь еще? Продолжай, – сказал Герцог.

– И опять тебе мало. Чего ты хочешь от него сейчас? Зачем пришел? Встряхнуться? Тебе мало было встряски?

Больше Герцог не улыбался. – Кое в чем ты, пожалуй, права, Феба. Я, конечно, напорол ошибок в Людевилле. Но меня совершенно сбивает с толку, когда ты говоришь, что у себя в Баррингтоне вы жили самым заурядным образом. А потом, мол, с книгами, с шумом и блеском являемся мы с Мади, приносим с собой духовную жизнь высокого накала, сорим грандиозными идеями и бракуем одну историческую эпоху за другой. Ты потому и испугалась, что мы – особенно Мади – дали ему уверенность в себе. Пока он оставался хромым дикторишкой, он мог сколько угодно пускать пыль в глаза: при тебе он был ручной. Пусть он прохиндей и чудо‑юдо, но он твой. А потом он осмелел, стал вовсю выставляться. Все правильно: я полный идиот. И правильно, что ты не любила меня – хотя бы за то, что не разобрался, куда это все идет, и только добавил тебе проблем. Но ты‑то почему молчала? Все происходило у тебя на глазах. Это продолжалось годы, а ты молчала. Я бы не проявил такое безразличие, случись это с тобой.

Продолжать этот разговор Фебе было трудно, она даже побледнела. Потом все‑таки сказала: – Я не виновата, что ты отказываешься понять, чем живут другие люди. Твои идеи мешают тебе. А что, если я просто слабый человек и у меня нет выбора? Я ничего не могла для тебя сделать. Особенно в последний год. Я была у психиатра, и он велел мне держаться в стороне. Тебя сторониться, в первую очередь, и твоих неприятностей. Он сказал, что я не сильный человек, и ты знаешь, что это так: я не сильный человек.

Герцог принял это к сведению – действительно слабая женщина. И решил перейти к главному.

– Почему ты не разводишься с Валентайном? – спросил он.

– Не вижу причины. – Ее голос немедленно окреп.

– Он же бросил тебя. Разве нет?

– Вэл? Не знаю, почему ты это говоришь. Никто меня не бросал.

– Тогда где он сегодня, вот сейчас?

– В городе. По делам.

– Аи, ладно, не говори мне эту чушь, Феба. Он живет с Маделин. Ты станешь это отрицать?

– Безусловно, стану. Не представляю, как тебе взбрела эта безумная мысль.

Накренившись, Мозес достал носовой платок – ту тряпочку, от нью‑йоркского кухонного полотенца, – и вытер лицо.

– Если ты возбудишь дело о разводе, – объяснил он, – на что ты имеешь полное право, ты обвинишь Маделин в прелюбодеянии.