– Если ты возбудишь дело о разводе, – объяснил он, – на что ты имеешь полное право, ты обвинишь Маделин в прелюбодеянии. С деньгами я помогу. Оплачу все расходы. Мне нужна Джуни. Неужели непонятно? Вдвоем мы их скрутим. Ты допустила, чтобы Маделин помыкала тобой, как козой какой‑нибудь.

– Опять в тебя бес вселился, Мозес.

Насчет козы была ошибка. Она еще больше замкнулась. Да и так она будет гнуть свою линию. В его дела не станет вникать.

– Ты не хочешь, чтобы я стал опекуном Джун?

– Да мне все равно.

– Конечно: у тебя своя война с Маделин, – сказал он. – Отбить себе мужика. Кошачья свара – свара самок. Только ведь она тебя побьет, потому что она психопатка. Я знаю, в запасе у тебя есть силы. Но она ненормальная, а ненормальные побеждают. И Валентайн не хочет, чтобы ты его удерживала.

– Я действительно не понимаю, о чем ты говоришь.

– Он потеряет цену в глазах Мади, как только ты его оставишь. После победы она вышвырнет его вон.

– Валентайн возвращается домой каждый вечер. Никогда не задерживается. И сейчас он скоро придет. А если я где‑нибудь застряну, он места себе не находит. Обзванивает весь город.

– Может, это просто надежда, – сказал Мозес. – Надежда под видом тревоги. Ты не знаешь, что так бывает? Если с тобой случится несчастье, он поплачет, успокоится и переедет к Маделин навсегда.

– Опять тебя бес разбирает. У моего ребенка будет свой отец. А ты по‑прежнему хочешь Маделин – вот что!

– Я? Да никогда! С этим кликушеством покончено. Нет‑нет, я рад, что освободился от нее. Даже ненависти к ней особой нет. Пусть пользуется всем, что вытянула из меня. Она, уверен, с самого начала залезла в мой банк. Пусть пользуется – благословляю. Благословляю суку. В добрый час и до свидания. Я ее благословляю. Желаю трудовой, полезной, яркой жизни. Включая любовь. Влюбляются лучшие люди, а она из лучших и посему любит этого друга. Они оба любят. Только вот для ребенка она не очень подходящий воспитатель…

Будь он свирепым кабаном, а ее челка –¦ хлипкой загородочкой, испуг ее карих глаз был бы обоснован. Впрочем, Мозес жалел ее. Они вытирали об нее ноги – Герсбах, Маделин, по милости Герсбаха. А ведь рассчитывает вырвать победу. Ей, конечно, кажется непостижимым, что можно проиграть, ставя перед собой такие скромные, мизерные цели – стол, рынок, прачечная, ребенок. Немыслимо, чтобы жизнь устроила такую пакость. Или – мыслимо? Можно предположить: ее сила – в женской холодности. Она владеет своим «супер‑Я». Еще предположение: она признала креативную глубину современного вырождения, пышным цветом расцветшее зло высвободившихся силищ – и примирилась со своим положением затурканной, задерганной, запущенной мещанки. Герсбах для нее – незаурядность, и ввиду своей богатой натуры, в силу духовно‑эротической энергии и бог весть какой еще воняющей носками метафизики ему требовались две жены – если не больше. И может быть, обе женщины одалживали друг у друга этот кусок мяса с рыжим хохлом для абсолютно разного употребления. Одна – для треногого совокупления, другая – для покоя в доме.

– Феба, – сказал он, – допустим, ты слабая, хотя какая ты слабая? Прости… Смешно, в конце концов. Ясно, ты должна все отрицать и делать вид, что ничего не происходит. Но неужели ты не признаешь хоть чуточку?

– А что это тебе даст? – резко спросила она. – И какой мне от тебя прок?

– От меня? Я бы помог… – начал он и осекся. Что он ей мог предложить?! От него действительно никакого проку. А с Герсбахом она какая‑никакая жена. Он приходил домой. Она готовила, гладила, ходила по магазинам, подписывала чеки.