В своих комнатах чутко залегли дочери. Малолетний Шелдон ушел с отрядом на разведку в Джексон‑парк. Беатрис не появилась. –• Не нужна нам каша, – сказал Герцог.

– Нет, я вымою кастрюлю. – Он еще струил слезы. Под сильно бьющей водой его наманикюренные пальцы скребли стальной стружкой алюминий.

Успокоившись, он сказал: – Знаешь, Мозес, я ведь к психиатру ходил насчет гребаной посуды. За час я на двадцать долларов набиваю. Что мне делать с моими ребятами, Мозес? Из Шелдона вроде будет толк. И Тесси еще ничего. Но Кармел! Не знаю, как к ней подойти. Боюсь, парни уже лезут к ней в трусы. Пока ты здесь, профессор, я ничего не прошу (понимай: за стол и постель), но будь человеком: вникни в ее духовное развитие. Когда ей еще встретится интеллектуал – известная личность – светило. Может, поговоришь с ней?

– О чем?

– О книгах там, об идеях. Своди погулять. Побеседуй. Сделай милость, Мозес, я тебя прошу.

– Ну конечно, я поговорю с ней.

– Я и раввина спрашивал, но какой спрос с раввинов‑реформистов? Знаю, я вульгарный ублюдок. Бешеный мистер Затрещина. Я работаю ради своих ребят…

Он в бараний рог скручивает бедняков. Скупает расписки у торговцев, в рассрочку толкающих барахло проституткам в Саут‑сайде. И мне, видите ли, можно запросто отказаться от собственной дочери, а его хомячкам подавай возвышенные беседы.

– Будь Кармел постарше, я бы сказал: женись.

Бледный, озадаченный Мозес сказал:– Она совершенно очаровательная девочка. Только совсем маленькая.

Длинными ручищами Сандор облапал Герцога за поясницу и привлек к себе. – Не будь перекати‑полем, профессор. Веди нормальную жизнь. Где тебя только не носило – Канада, Чикаго, Париж, Нью‑Йорк, Массачусетс. А братцы твои выбились на дорогу здесь, в своем городе. Конечно, что хорошо для Александра и Уилла, такому махеру, как ты, не подойдет. У Мозеса Е, Герцога нет денег в банке, зато его имя найдешь в библиотеке.

– Я надеялся, что мы с Маделин как‑нибудь осядем.

– В этом своем лесу? Не глупи. С этой егозой? Кого ты дуришь? Вертайся к своему очагу. Ты еврей из Вест‑сайда. Я тебя ребенком видел в Еврейском народном институте. Тормози. Прищеми хвост. Я люблю тебя больше своих. Ты мне никогда не пудрил мозги гарвардской липой. Держись людей с добрым сердцем, любящих. Ну! Что скажешь? – Он откинул свою большую, красивую желтую голову, заглянул Герцогу в глаза, и тот снова почувствовал себя в кольце приязненных чувств. Все в бурых рытвинах, лицо Химмельштайна радостно сияло.

– Ты можешь продать эту мусорную кучу в Беркширах?

– Наверно.

– Тогда решено. Умей проигрывать. Они порушили Гайд‑парк, но тебе все одно не жизнь с выпендрешными шмо (Здесь – негодяи).. Селись ко мне поближе.

Хотя он обессилел вконец и сердце по‑дурному надрывалось, но эту сказку Герцог слушал завороженно.

– Возьми себе экономку примерно своих лет. И чтобы для этого дела годилась. Кому плохо? Или давай подберем экономку роскошного шоколадного цвета. Только японок больше не надо.

– Ты что имеешь в виду?

– Ты знаешь, что я имею в виду. А может, тебе нужна такая, чтобы прошла концлагеря и будет благодарна за домашнее тепло. Мы с тобой как заживем! Будем ходить в русскую баню на Норт авеню. Пусть меня помяли на курорте, но клал я на них: еще двигаюсь. Заживем любо‑дорого. Подберем себе ортодоксальную шуль (Синагога), расплюемся с Темплом. Ты да я – славные будем хазаны(Кантор). – Расплющив губы и выявив неброскую ниточку усов, он запел: – Мипней хатоэну голину меарцену – И за грехи наши изгнаны были из земли нашей. – Ты да я – два старозаветных еврея. – Он облучал Мозеса росисто‑зелеными глазами.