От бешенства Герцог едва владел речью. – Что ты хочешь сказать? Может, мне умереть из‑за своих волос? С ребенком как быть?

– Ты перестань ломать руки, не валяй дурака: дураков не люблю, – прикрикнул на него Сандор. Его зеленые глаза высветлила ярость, задергались губы. Ему, должно быть, представлялось, как он выбирает из души Герцога всю скверну заблуждений, и он сучил длинными белыми пальцами, крутил ими.

– При чем умереть? При чем волосы? Что ты несешь? Я только сказал, что ребенка присудят молодой матери.

– Это Маделин тебя подучила. У нее свой расчет: чтобы я не возбуждал дела.

– Она ни при чем. Я тебя учу твоей пользе. Она сейчас пристреливается. И она победит, а ты проиграешь. Может, у нее есть кто на примете.

– Правда? Она говорила?

– Она мне ничего не говорила. Я говорю: может быть. Теперь успокойся. Налей ему выпить, Би. Из его бутылки. Он не любит шотландское виски.

Беатрис встала и принесла бутылку 43‑градусного Гакенхаймера.

– Хватит, – сказал Сандор, – кончай молоть чепуху. Не смеши людей. – Он смягчил взгляд и повеял теплом в сторону Герцога. – Когда ты страдаешь, это серьезно. В тебе настоящий еврейский корень – из глубины тянешь. Ценю. Понимаю. Что ни говори, сам на Сангамрн‑стрит вырос, когда еврей еще был евреем. Я знаю цену страданиям»– мы с тобой путаемся в одной сетке.

Герцог‑пассажир записывал: Я ничего не понимал, хоть убейте. Я думал, меня вот‑вот хватит удар, разлечусь на куски. Чем больше ты меня утешал, тем ближе я был к смертному порогу. Что я все‑таки делал? Зачем был в твоем доме?

Смеху подобно, как я убивался. Смотрел из комнаты на безлистую растительность во дворе. Хрупкий коричневый костяк амброзии. Молочай, зевающий пустыми стручками. А то пялился на тусклый лик телевизора.

Рано утром в воскресенье Сандор позвал Герцога в гостиную, – Приятель, – сказал он, – я подобрал тебе жуткий страховой полис.

Герцог, подвязывая ночную рубаху, ничего не понимал.

– Какой?

– Можно выписать на тебя страшненький полис и обеспечить ребенка.

– Ты о чем?

– Я говорил тебе на днях, только ты думал о другом. В случае твоей болезни, несчастного случая, потери глаза и даже рассудка Джуни будет защищена.

– Но я еду в Европу и уже застраховался.

– Это на случай смерти. А тут ребенок ежемесячно получает средства к существованию даже в том случае, если тебя поразит душевная болезнь и ты ляжешь в клинику.

– Почему возник разговор о душевной болезни?

–г Слушай, я для себя стараюсь, что ли? Мое место посередке, – сказал Сандор, топнув босой ногой в густой ворс ковра.

Воскресенье, серый туман наползает с озера, мычат суда, как вплавь перегоняемый скот. Гулкая пустота в их чреве. За участь палубного матроса, идущего в Дулут, Герцог отдал бы все на свете.

– Либо тебе нужны мои юридические советы, либо нет, – сказал Сандор. – Я хочу, чтобы вам всем было хорошо. Правильно?

– Я лучшее этому подтверждение. Ты взял меня к себе.

– Вот и давай говорить дело. С Маделин у тебя не будет проблем. На себя ей не нужны алименты. Она скоро выйдет замуж. Я водил ее обедать в «Фритцелз», так вся братва, которая годами не могла выкроить времечко для Сандора X., тут набежала скопом, пихая друг дружку. Включая моего собственного рабби. Лакомый кусочек.

– Ты сумасшедший. А что она из себя представляет, я тоже знаю.

– Ты о чем? Она меньше других блядь.