– Это что за диво такое – твоя гребаная смерть? – кричал Сандор. Он весь подобрался. Стоявший почти вплотную к нему Герцог даже заробел от такой истошности и опустил широко открытые глаза на лицо своего хозяина. Оно было резко очерченное, по‑грубому красивое. Топорщились усики, в глазах стыл пронзительно‑зеленый, млечный яд, кривились губы. – Я выхожу из дела! – возобновил он крик.

– Что с тобой происходит? – сказал Герцог. – Где Беатрис?

Беатрис!

Но миссис Химмельштайн только плотнее закрыла дверь спальни. ¦– Она тебе найдет таких стряпчих – они тебе настряпают кой‑чего.

– Перестань, ради Бога, кричать!

– Тебя прикончат.

– Прекрати, Сандор.

– Обдерут как липку. Живьем освежуют. Герцог зажал уши.

– Я больше не могу.

– Кишки завяжут узлом. Ублюдок. Поставят счетчик на нос и будут брать за вдох и выдох. Тебя запечатают спереди и сзади. Вот тогда ты вспомнишь про смерть. Вот тогда ты ее поторопишь. Тебе гроб милее гоночной машины глянется.

– Но я же не бросал Маделин.

– Я сам такое проделывал, знаю.

– Что плохого я ей сделал?

– Суду начхать. Ты читал бумаги, которые подписывал?

– Нет, я тебе доверился.

– Тебе швырнут Библию в морду. Она же мать. Женщина. Тебя сотрут в порошок.

– Но я ни в чем не виноват.

– Она тебя ненавидит. ,

Сандор уже не вопил. Перешел на обычную громкость:– Господи Боже! Ты ничего не смыслишь, – сказал он. – И это образованный человек! Слава Богу, моему старику не на что было послать меня в университет. Я работал в магазине Дейвиса и ходил в школу Джона Маршалла. Образование! Смех один. Ты не знаешь, что происходит вокруг.

Герцог был сломлен. Он пошел на попятный. – Хорошо, – сказал он.

– Что – хорошо?

– Я застрахую свою жизнь.

– Не из любезности ко мне!

– Не из любезности…

– Там рвут большой кусок – четыреста восемнадцать долларов.

– Деньги я найду.

Сандор сказал: – Хорошо, мой мальчик. Наконец умнеешь. Теперь завтрак, я сварю овсянку. – И в пестро‑зеленой своей пижаме он направил на кухню свои длинные босые ноги. Еще в коридоре Герцог услышал его вопль над раковиной:

–Ты погляди, какую срань развели! Ни кастрюли – ни чашки – ни ложки чистой! Вонь, как из помойки! В отхожее место превратили! – Ошалело вылетел тучный, в плешинах, старый пес, стуча когтями по кафелю – клак‑клак, клак‑клак. – Мотовки, суки! – поминал своих женщин Сандор. – Мандовошки! Только бы задом вихлять в одежной лавке и по кустам шастать! А дома нажраться пирожных и валить всю грязь в мойку. Теперь спроси – откуда прыщи.

– Спокойнее, Сандор.

– Как будто я много требую! Заслуженный ветеран, инвалид, носится по этажам Сити‑холла, мотается по судам – да еще на 26‑ю успей и на Калифорнийскую сбегай. Для них же! Знают они, как надо подсуетиться, чтобы иметь хоть какую работу? – Сандор запустил руки в раковину. Яичную скорлупу и апельсиновые корки он швырял в угол, к мусорному ведру, загаженному кофейной гущей. Работа привела его в исступление, и он стал бить посуду. Длинными пальцами горбуна он выхватывал липкую от сахара тарелку и вдохновенно бил ее об стену. Смахнув на пол сушилку и мыльный порошок, он яростно зарыдал. Он злился еще на себя – что так распускается. Раззявленный рот, зубы торчком. Клочкастая шерсть на изуродованной груди.

– Мозес, они меня убивают. Убивают своего отца.