|
Между тем этот карлик и горбун получил свою фугаску перед самой высадкой десанта. Почему он и горбун. Еще о нем: гордое, острое, красивое лицо, бледные губы и болезненного цвета кожа, крупный нос, редкие седые волосы. В Турции я был в плачевном состоянии. Опять же из‑за погоды в том числе. Весна вовсю ломилась в дверь, но вдруг воздух переменился. Небо закрылось над белыми мечетями. Пошел снег. Одетые в брюки, мужеподобные турчанки закрывали чадрой свои строгие лица. Никогда не предполагал за ними такой крепкой, крупной походки. На улице был свален уголь, но его не разбирали и печей соответственно не топили. Герцог пил в кафе сливянку и чай, для разогрева крови тер руки и шевелил пальцами в ботинках. Он был озабочен тогда кровообращением. Вид заснеженных первых цветов добавил ему хандры.
Я послал вам запоздалое письмишко, тебе и Би, с благодарностью за то, что вы меня приютили. Не какие‑нибудь старые друзья, а просто – знакомые. Гость я наверняка был трудный. Больной, злой – сломленный паскудством. Пью таблетки, а сна нет, хожу с ватной головой, от виски началась тахикардия. Мое место было в психиатрической палате. Примите мою благодарность. Я был очень вам благодарен. Дипломатической благодарностью бессилия – страдалец, снедаемый яростью. Сандор меня забрал. Я был ни на что не годен. Он перевез меня к себе, в южную часть города, это десять кварталов от Иллинойского вокзала. Машину Мади оставила у себя, якобы для Джуни – возить ее в зоопарк и вообще. Сандор сказал: – Рядом с выпивкой, считаю, ты не откажешься спать, – потому что раскладушка стояла рядом с баром. В комнате толклась школьная компания Кармел Химмельштайн. – Вон отсюда! – завизжал на подростков Сандор. – Накурили‑то – хоть очки надевай! Вам лучше пепельницы нет, чем бутылка из‑под кока‑колы? – Он включил кондиционер, а Мозес, еще красный с холода, с белыми полукружиями под глазами, продолжал стоять с чемоданом – тем самым, что сейчас лежал у него на коленях. Сандор убрал фужеры с полок. – Разгружайся, малыш, – сказал он. – Складывай свои пожитки. Через двадцать минут едим. Би в ударе. Sauerbraten (Жаркое, тушенное с уксусом (нем.)). Фирменное блюдо. Мозес послушно выложил на полки свое добро: зубная щетка, бритва, гигиеническая присыпка, снотворное, носки, монография Шапиро, старенькое малоформатное издание Блейка. Закладкой в нем была полоска бумаги с выписанной доктором Эдвигом симптоматикой паранойи. После обеда, .в первый же вечер у Химмельштайнов, Мозес начал с досадой убеждаться в том, что, воспользовавшись гостеприимством Сан‑дора, совершил очередную, характерную для себя оплошность. – Выкарабкаешься. Ничего страшного. Справишься, – говорил Сандор. – Я на тебя ставлю! Ты умничка. И темноволосая Беатрис с яркими, без помады, прелестными губами сказала: – Мозес, мы понимаем, как ты переживаешь. – Суки приходят и уходят, – сказал Сандор. – Знал бы ты их повадки – и что вообще творится в нашем городе Чикаго. – Он помотал тяжелой головой и свел губы в брезгливую гримасу. – Если она хочет уходить – хер с ней! Пусть уходит. Тебе же лучше. Значит, был прокол. Велика беда! Все на ком‑нибудь прокалываются. Я, например, сам от голубоглазых натерпелся. Но у меня хватило ума влюбиться в эту прекрасную пару карих глаз. Чем не хороша, скажи? – Всем хороша. – Надо уважить. Не убудет, в самом деле. В сорок с гаком уже не теряешься в такие минуты. Что у пуританина ложь, то у культурного человека – вежливость. – Никогда не пойму, чем ей‑то приглянулся такой урод. В общем, так, Мозес: пока побудешь у нас. Тебе сейчас нельзя без друзей. Я знаю, у тебя тут родные. Встречаю твоих братцев в «Фритцелзе». С вашим средним на днях разговаривал. |
