– С Уиллом.

– Замечательный парень, активно участвует в еврейской жизни, – сказал Сандор. – Не то, что этот махер («Деятель», махинатор (идиш)) ваш Александр. Чего о нем только не говорят. Вчера он в игровом рэкете, сегодня снюхался с Джимми Хоффой (американский деятель рабочего движения, председатель Профсоюза водителей грузового транспорта (с 1957 г.); в 1967 г. осужден за злоупотребления), завтра заодно с группой Дирксена (лидер республиканского меньшинства при Кеннеди и Джонсоне, сенатор от Иллинойса (1951‑1969)). Что ж, они высоко летают, твои братья. Только у них ты бы извелся. А тут тебе никто не будет задавать вопросов.

– У нас ты можешь расслабиться, – сказала Беатрис.

– Не понимаю я ничего, – сказал Мозес. – Всякое у нас было, но вроде бы жизнь налаживалась. Весной встал практический вопрос: связывать мне себя арендой? – и мы всерьез обсуждали перспективы нашего брака. Мади сказала, что как только кончит диссертацию, мы заведем второго ребенка…

– Слушай меня, – сказал Сандор. – Если хочешь знать, ты сам напортачил.

– Каким образом?

– Потому что сам с претензиями – и женился на бабе с претензиями. Каждый интеллектуал по‑своему мудак. Вы на свои же вопросы не знаете ответа. Хотя ты как раз не безнадежен, Моше.

– А именно?

– Ты не прохиндей, как вся ваша университетская бражка. Ты mensch. На что годятся эти гребаные умники? За благородное дело берется темный мужик вроде меня. Пусть у себя в конторе они держат портрет Лернида Хэнда (американский юрист, член Верховного суда), йейльские пижоны, только искать концы в Трамбул‑парке, или пугать дристунов в Дирфилде, или вступаться за того же Томпкинса… – Сандор гордился успехом в деле негра Томпкин‑са, почтового служащего, своего подзащитного.

– С Томпкинсом, понятно, хотели разделаться потому, что он негр, – сказал Герцог. – Но увы, он еще пьяница. Ты сам говорил. И стоял вопрос о его соответствии.

– Забудь, что ты сейчас сказал, – велел ему Сандор. – Этим могут злоупотребить. Не болтай о том, что тебе сказали конфиденциально. Там стоял вопрос о законности. Белые служащие не пьют, что ли? Сомневаюсь я.

– Сандор… Беатрис… Такой кошмар. Опять развод, опять на улице – в мои‑то годы. Не могу взять в толк. Это… в сущности, та же смерть.

– Шш, не надо этих слов, – сказал Сандор. – Малышку жалко, а ты выкарабкаешься.

Когда ты говорил, а я соглашался, что мне не след оставаться одному, может, одному‑то мне и следовало побыть, писал Герцог.

– Слушай, я все устрою, – убеждал его Сандор. – Из этого говна ты у меня выйдешь огурчиком. Все предоставь мне, ладно? Ты мне доверяешь? Или думаешь, я хитрю с тобой?

Надо было взять комнату в университетском общежитии.

– Тебя нельзя предоставить самому себе. Это не для тебя. Ты – человек! Mensch! И тебе насрали в душу. А ведь разумение у тебя как у моего десятилетнего Шелдона.

– Я хочу от всего этого избавиться. Не хочу быть жертвой. Ненавижу эту роль, – сказал Мозес.

Химмельштайн сидел в кресле с подголовником, вывалив брюшко на поджатые ноги. У него влажные, свежеогуречного цвета глаза, красивые ресницы. Страшные ногти отполированы. Маникюр он делает в Палмерхаус. – Умная сука, – сказал он. – Дьявольски привлекательная. Умеет принимать решения. Сказано – отрезано. Какая воля! Таких поискать.

– Сначала‑то она тебя любила, Мозес, – сказала Беатрис. Она говорит медленно, очень медленно – такая у нее манера.