— Идите!

Коннос и его жена — оказывается, я не знаю ее имени — ждут, чтобы я повела их.

— Берите девочек на руки и бежим! — приказываю я. Они хватают на руки дочерей и следуют за мной. А я бегу через комнаты и через пустой, к счастью, холл — длинный, с множеством дверей. Окно на противоположном конце сияет в солнечном свете, как бы обещая спасение. Мы мчимся изо всех сил.

Добежав до окна, я выглядываю в переулок.

Он полон Котов.

Там их около десятка: две пятерки, закрывающие видимые мне выходы из переулка. Десять Котов — и никакого оружия, чтобы сразиться с ними.

Коннос видит выражение моего лица и бормочет:

— Что случилось? В чем дело? Они уже там, о боже, уже там.

— Мы пока еще живы, — успокаиваю я его и достаю из внутреннего кармана куртки серебряный ключик.

За какую-то секунду я вхожу в состояние мысленного зрения и вызываю в сознании светящиеся символы. Я прикладываю ключ к замку ближайшей двери, и тот открывается с резким звуком. Я затаскиваю своих спутников в помещение.

В нем две комнаты — хвала богам, пустые,

— Так, у нас есть несколько секунд, чтобы наметить дальнейший план действий. У меня не осталось магии, поэтому нас не засекут до тех пор, пока не примутся открывать каждую дверь.

— Разве вы… разве вы не можете сделать нас невидимыми… или еще что-нибудь придумать? — неуверенно выдавливает жена Конноса.

— Не глупи, — сердито вставляет Коннос. — Плащ Невидимости не способен работать без магии. Тогда любой прибор может засечь нас, как только мы станем вбирать Силу.

— Но, может быть, — говорю я, — плащ в сочетании с сильной защитой от обнаружения… Он широко раскрывает глаза.

— Дай мне свиток.

— Но… но…

За дверью громыхают сапоги. Значит, Ламорак убит. При мысли об этом я перестаю дышать, на глаза наворачиваются слезы. У меня такое чувство, будто мне в грудь вонзили огненный нож и от невыносимой боли я не в состоянии даже мыслить.

Зло смахиваю слезы. Поплакать я всегда успею — если, конечно, у меня будет на это время.

Я хватаю Конноса за куртку и встряхиваю его.

— Давай свиток. Не дожидаясь согласия, я срываю с его пояса футляр и отталкиваю. Коннос спотыкаясь делает шаг назад, в то время как я отвинчиваю крышку футляра и вытряхиваю свиток себе на ладонь.

— Но я не уверен, что…

— У тебя есть лучшая идея?

Я разворачиваю промасленный пергамент с выведенными золотыми чернилами знаками. Знаки сразу же проникают в мозг, и мне остается только включить мысленное зрение да открыть Оболочку — таинственное заклинание льется с моих губ.

Слова звенят в воздухе, нет больше ни света, ни звука, ни Пэллес; остается только Хэри Майклсон, сидящий в кресле председателя Коллберга. По его лбу стекает пот. Изображение исчезает с экрана, и теперь Хэри слышит только собственное хриплое дыхание да гулкие удары сердца по ребрам.

4

Несколько минут он просидел не двигаясь и не отирая пот, конвульсивно цепляясь пальцами за кожаные подлокотники. Он не мог ни о чем думать, не мог заставить себя отодвинуть с глаз щиток, не мог даже сглотнуть, потому что горло сжимала чья-то сильная рука.

— Вот, собственно, и все, — донесся откуда-то издалека голос Коллберга.

«Наверное, именно так возникает паническое состояние, — отрешенно подумал Хэри. — Да, точно, это паника».

Шлем соскользнул с головы, и Хэри ничего не оставалось, как только посмотреть в круглое лицо Коллберга, на толстые губы, кривящиеся в дурацкой ухмылке.

— Э-э… впечатляет, а?

Хэри страдальчески закрыл глаза.