Первого, кого Фемистокл встретил, вернувшись в Афины, был Тимодем с острова Бельбины, человек злобный и завистливый.

– Смотрите, Фемистокл в оливковом венке и на лаконской колеснице! Да неужели ты, Фемистокл, и вправду думаешь, что Спарта наградила тебя за твои доблести? Всей своей славой ты обязан только Афинам, но не себе. Не будь ты афинянин…

Фемистокл, обернувшись и увидев с высоты колесницы, кто его поносит, ответил:

– Конечно, будь я бельбинитом, спартанцы не оказали бы мне столь высоких почестей. Но тебя, человече, они не почтили бы, хотя бы ты и родился в Афинах!

Никогда и никому Спарта не оказывала таких почестей.

ЕЩЕ ОДНА ХИТРОСТЬ ФЕМИСТОКЛА

Со всех сторон – из Трезены, с острова Саламин, из горной страны Аргоса – тянулись повозки, ехали верхом, шли пешие со всяким скарбом, – женщины, дети, старики… Афиняне возвращались в свои родные Афины.

Архиппа, покачиваясь на узлах с имуществом и прижимая к себе младших детей, не переставая плакала. Плакала от счастья, что снова возвращается домой.

В Трезене афинян приняли ласково. Всем нашли кров, всех обласкали. Трезенцы решили содержать их за свой счет, платить им каждому по два обола в день. Богатые люди открыли для афинских детей свои сады – пусть приходят и берут, что им захочется, пусть не чувствуют себя здесь обделенными. А кроме того, трезенцы постановили платить за афинских детей учителям – пусть учатся, как учились дома. Архиппа, глубоко благодарная, говорила детям:

– Дети, помните это. И если трезенцев настигнет беда, помогайте им. Нет порока чернее, чем неблагодарность!

Но как бы ни были приветливы приютившие их люди, чужой хлеб горек и чужие пороги круты. Вне пределов Аттики чем отличались они, афиняне, от жалких и бесправных метеков?

А теперь они снова в своей стране. О боги, примите своих афинян, вернувшихся домой!

Вот и город виден. И Акрополь стоит в сиянии жаркого солнца. Увидев черные после пожарища колонны храмов, обгорелые и провалившиеся кровли, статуи, упавшие в груды камня и кирпича, Архиппа опять заплакала – варвары осквернили их святыни!

Повозка заколыхалась по ухабистой афинской улице.

– Мама, а где мы будем жить? – спрашивали дети. – В нашем доме?

– Если наш дом не сгорел, значит, в нем и будем жить.

– А если сгорел, мама?

– Тогда, может быть, садик остался.

– А если и садик сгорел?

– Но земля-то не сгорела. На той земле и будем жить.

Едва скрипучая повозка въехала в узкий переулок, ведущий к дому, как Архиппа услышала знакомый голос:

– Госпожа! О госпожа!

Им навстречу бежал Сикинн. Еще более желтый, еще более худой, но глаза его полыхали от счастья.

– Сикинн! Дети, это же ваш учитель! Ты жив, Сикинн! А где же Фемистокл?

– Наш господин Фемистокл велел мне ждать, когда ты приедешь. А он – где же ему быть? На Пниксе, конечно. У него очень много дел, госпожа, ведь он государственный человек, и очень прославленный государственный человек!

– Да, знаю, знаю. Нужна мне ваша слава, как же! Мне нужно, чтобы все были живы и все здоровы, а больше ничего мне не нужно, понимаешь ты?

– Но слава тоже нужна, госпожа! – улыбаясь, возражал Сикинн, и его зубы еще ярче белели на потемневшем от загара лице. – Когда творишь славные дела, надо, чтобы их достойно ценили.

– Слава возбуждает зависть, – сурово возразила Архиппа, – а зависть рождает беду!

– Сикинн, а наш дом не сгорел? – спрашивали дети.