|
Я снова посмотрел на нее. — Ты хорошо выглядишь, — заметил я. Это было правдой. Я никогда не видел ее такой спокойной и красивой. А ведь она стояла передо мной закованная в цепи. Рабство, конечно, уменьшает напряженность в женщине. — Ты и сам хорошо выглядишь, — сказала она. — Я вижу, что ты предмет, выставленный напоказ, — сказал я. — Да, — кивнула она. — Если бы я владел тобой, — заметил я, — я бы тоже хвастался этим. — Животное, — огрызнулась она. — На тебе белая лента, — заметил я. — И на тебе тоже. — Я не раб белого шелка, — улыбнулся я в ответ на ее слова. — Лента просто подходит к моей тунике. На самом деле я не рабыня белого шелка, — объяснила она. — Хочешь поговорить по-английски? — спросил я. — Это было бы проще. Она скованно оглянулась вокруг. Девушки не обращали на нас внимания. — Нет, — ответила она по-гориански. Мы оба разговаривали на языке наших хозяев. Хозяева не хотят слушать, как их рабы говорят на языке, которого они не понимают. Рабы учатся говорить на языке своего хозяина, и учатся хорошо. Ее горианский был вполне приличен. Но мой, я думаю, был лучше. Удивительно, но мы разговаривали на горианском, Даже не осознавая этого. Мне не кажется, что мы просто боялись вызвать раздражение у проходящих мимо горианцев, которые имеют обыкновение считать все другие языки, кроме их собственного, дикарскими. Мы делали это не потому, что рабы обязаны говорить на языке, понятном их хозяевам, а потому, что горианский, в сущности, стал нашим языком. Однако, я уверен, мы легко бы перешли на английский, если бы решили это сделать. После короткого периода привыкания мы снова легко заговорили бы на нем. — На Земле я была рабыней белого шелка, — сказала она. — Я не знал этого, — ответил я. — Вряд ли это вещь, которую девушка станет публично обсуждать. — Согласен, — проговорил я. Такая информация, конечно, хорошо пройдет у покупателей на невольничьем рынке. — Кто первый взял тебя? — спросил я. — Я не знаю, — ответила она. — На меня надели капюшон и бросили нагую охранникам. Я была изнасилована, и затем меня передавали из рук в руки от одного бандита к другому. Они делали со мной все, что хотели. — Понимаю, — сказал я. Ей здорово досталось от горианских мужчин. Я от души позавидовал тем негодяям, что наслаждались ею. — После этого я была готова для обучения как рабыня, — сказала она. — Конечно, — проговорил я и не стал расспрашивать ее об этом дальше. — Меня обучали в доме Андроникаса и затем продали в Вонд. — Я тоже был в доме Андроникаса, — проговорил я. — Потом меня купила Тайма, женщина-работорговец, хозяйка дома Таймы. Я был продан на рынке Таймы. Это тоже в Вонде. — Я посмотрел на нее. — Тебя продавали с аукциона, нагую? — Да, — ответила она, — а тебя? — Меня также, — сказал я. |
