— Так, в скафандре, и повезли испытателя на берег?

— Так и повезли, — оживился Шубенко, поняв, что ему ничто не угрожает.

— Испытатель не пытался что-то сказать? Не бредил?

— Нет. Он так и не пришел в сознание, — подумал. — Судороги были…

Вот почему Измайлов предпочел не приобщать прежний снимок позвонка Арефьева и обойти молчанием «небольшое количество воды», оказавшееся в бронхах у испытателя… Первой его мыслью, когда он увидел испытателя без сознания, было — виновата катапульта. Так и Петриченков заявил, когда узнал о случившемся. А далее… Далее Измайловым руководили трусость и жадность: всей оставшейся за жизнь зарплаты не хватит рассчитаться за скафандр…

2

Самолет приземлился на аэродроме центра уже затемно. Здесь по-прежнему было пасмурно, временами сыпал мелкий холодный осенний дождик, и Веденин, спустившись на землю, почувствовал, как его обдало ознобом, неуютом и негостеприимством, словно он вернулся не домой, а в самое нежеланное и нелюбимое место, давящее на него тяжелым прошлым и не предвещавшим ничего хорошего будущим. Всю обратную дорогу он обдумывал отчет на военном совете, понимая, что хотя и получил в руки кое-какие данные относительно гибели Арефьева, опровергнуть медицинское заключение, а значит, и выводы комиссии будет не так-то просто. Поверят, конечно же, облеченным властью и доверием, имеющим опыт расследования катастроф и аварий, а не человеку, заинтересованному отвести от себя вину. И им вдруг снова овладела апатия. К чему эта борьба, трата сил, нервов? Не лучше ли сдаться на милость победителя, попроситься куда-нибудь летчиком транспортной авиации, возить грузы, летать по дальним маршрутам, где чистое небо, солнце, звезды?.. На милость победителя? Этого нечистоплотного дельца и прощелыги Измайлова? Ну нет… Отдать дело безопасности полетов в руки таких, как Измайлов, Скоросветов, — значит загубить это дело… Не случайно они сошлись — водой не разольешь — и взяли «шефство» над молодым доверчивым изобретателем, вместе просили за «подающего надежды таланта». А он, Веденин, поддался уговорам…

К самолету подъехала «Волга», и навстречу Веденину энергично шагнул генерал Гайвороненко — видно, тоже сгорал от нетерпения услышать новости. Протянул руку, пожал тепло и дружески.

— Устал? — спросил сочувственно. — Можешь не отвечать, по лицу вижу. Что-нибудь привез?

— Привез, товарищ генерал-лейтенант. Существенное, но не бесспорное. Сегодня прикажете доложить или завтра поутру?

— Завтра будет некогда — приказано явиться с тобой на военный совет. Садись в машину, поедем ко мне.

Известие о том, что завтра состоится военный совет, не обрадовало Веденина: после стольких треволнений эту ночь он надеялся поспать, а получалось — снова придется маяться думами, подготовкой ответов на все ожидаемые и неожиданные вопросы. И в машину он полез тяжело и нехотя. Гайвороненко заметил это и сказал ободряюще:

— Я тебя долго не задержу. — Кивнул шоферу: — На квартиру.

Веденин видел жену генерала раза два, на проводах Степанцова и еще на каком-то вечере. Каждый раз она вызывала у него восторг и умиление своей обаятельной сединой, умением держаться просто и быть в то же время величественной. В домашней обстановке она показалась ему еще милее: добрая, заботливая, предупредительная. И в квартире у них было просто, не по-генеральски скромно: без ковров на стенах, без изысканных гарнитуров, без модных ваз и излишеств: в холле — журнальный столик с газетами, по бокам два кресла, в углу — радиоприемник, на стене картина Шишкина «Рожь».