|
Иногда, когда они вместе с Кло смотрели театральные постановки по теле, его настигало похожее чувство, если на экране появлялся актер, в чьей игре сквозила фальш. Она могла быть в смехе или в рыданиях, или в признании в любви, но Маан чувствовал ее безошибочно, каким-то внутренним, не имеющим названия, органом. И каждый раз, когда он видел лицо актера, изображающего страсть, и различал в его глазах студенистый блик искусственности, неправильности, он чувствовал себя смущенно и неловко, точно сам сейчас был на экране, жалкий и беспомощный, и на него самого сейчас смотрели миллионы глаз, ощущающих эту самую фальшивость… Как будто можно почувствовать стыд за другого человека! А сейчас, неудобно устроившись на чересчур мягком диване, он сам, Джат Маан, и был тем скверным актером из теле, это в его чересчур небрежной позе была фальш, и это его собственные глаза суетливо бегали из стороны в сторону, как бывает у отчаянно лгущего человека. И Бесс не могла этого не чувствовать. Она и чувствовала — по ее замершему телу, чересчур ровной спине и напряженному неподвижному взгляду Маан понимал, что тишина в комнате делается настолько густой, что уже едва пропускает кислород.
— Как школа? — спросил он, попытавшись издать беззаботный отрывистый смешок и с ужасом услышав вырвавшийся из его губ безобразный полурык-полускрежет, столь же отвратительный и фальшивый. — Школа? — Бесс сделала вид, что действительно внимательно смотрела теле, и даже пару секунд похлопала ресницами, как бы возвращаясь в мир по эту сторону экрана, — А. Нормально, пап. — Все нормально, да? — Да, — она дернула головой, уже не пытаясь скрыть раздражения, — Просто отлично. Лучше всего ему было бы замолчать. Но какая-то скрытая в нем пружина, налившись тяжелым отчаяньем, выталкивала наружу слова: — Это хорошо. Помни, что сейчас то самое время, когда надо уделять все внимание учебе. Когда ты станешь постарше, это будет проще, ты научишься схватывать… То есть будет немного полегче что ли. Надо заставить себя работать, учиться настраиваться… понимаешь? Нужные слова выстраивались в цепочки, такие же знакомые и отшлифованные годами, как звенья привычных ему инструкций и наставлений на службе. Только в этот раз их обычно безупречная, отлитая из заботы и родительской строгости структура казалась ему самому беспомощной и виляющей, он спотыкался в собственных словах, повторял одно и то же, несколько раз пытался прерваться, но тщетно — и продолжал эту бесполезную и бесконечную речь. Бесс сидела по-прежнему неподвижно, он чувствовал ее отвращение к словам, которые она слышала не один десяток раз. Отвращение тем более неприятное, что оно было сокрыто в ней, но не спрятано по-настоящему. Он видел это отвращение в повороте головы. В движении руки, заправляющей локон за ухо. В раздувающихся маленьких ноздрях. Отвращение к словам? Или к нему самому — к старому лысеющему отцу, который, умостив на диване свое бесформенное набухшее тело, несет весь этот отвратительный лживый вздор. И, точно впервые увидев себя со стороны, но ее глазами, Маан ощутил вспышку раскаляющего изнутри гнева. — Черт возьми, ты могла бы послушать вместо того чтоб пялиться в эту коробку! Она вздрогнула. Не так, как вздрагивает захваченный неожиданностью человек. Скорее всего, ее тело уже было готово к этому бессознательному движению, и теперь сработало, как простой механизм, который несколько минут заводится для совершения одного-единственного несложного действия. Как мышеловка. Опасаясь, что сейчас она просто встанет и уйдет в свою комнату, Маан огромным усилием воли задавил в себе злость, как палящую искру в кулаке. — Прости, Бесс, — сказал он поспешно, — Просто ты должна понимать, насколько это важно… — Отлично понимаю, спасибо. |
