Он повернулся на бок, и солнце ударило ему в глаза. Киреев недовольно сморщился, потом привстал, схватил подушки в охапку и перебросил их в другой конец кровати. Сел отдуваясь. Потыкал пальцем в матрац.

Так вы знаете, с кем она водит знакомство? "

Нет, — резко отрубил Маннберг.

А у меня есть сведения, что ваша прислуга знакома с рабочими, состоящими у меня на подозрении.

Киреев встал, откинул одеяло с постели Лизы, запустил руку под матрац.

Что вы делаете, Павел Георгиевич?! — багровея, закричал Маннберг. — Я не позволю в моем доме…

Постель не ваша, — хладнокровно возразил Киреев, продолжая шарить под матрацем, — а вы не знаете, с кем водит знакомство ваша прислуга.

Копаться в грязном белье женщины? — брезгливо сказал Маннберг и отвернулся. — Какая гадость!

Ничего, ничего! По долгу службы… — Киреев вытащил из-под кровати маленький сундучок. — Это ее вещи?

Я вас заставлю, Павел Георгиевич, после этого целых полчаса мыть руки, — по-прежнему стоя спиной к Ки-рееву, сказал Маннберг.

Ничего, — повторил Киреев, вынул из кармана какую-то железку, ковырнул ею замок и откинул крышку сундучка, — ничего, здесь, оказывается, так сказать, все выстиранное.

Он засунул руку глубже и вдруг выхватил, выбросил на пол все Лизино белье. Заглянул в сундучок, поднял со дна его три тоненькие книжки и, потрясая ими перед ошеломленным Маннбергом, удовлетворенно проговорила

Вот, вот вам! Вы говорите: в вашем доме. Вот в вашем доме! Это ваша так называемая тихоня! Пожалуйста! Смотрите! Любуйтесь! Что вы теперь мне скажете?

21

В воскресный день навестить бабку Аксенчиху зашли Мезенцевы.

Невзирая на томящий зной, бабка лежала на жарке натопленной печи и даже не слезла, чтобы встретить гостей, — у нее нестерпимо ломило поясницу. Дуньча с утра убежала по соседям, и Григорию пришлось самому нянчиться с ребятами. Со старшим справляться было нетрудно, только покормить, дать один-два подзатыльника и вытолкать на улицу: «Иди играй». Меньший извел Григория. Он лежал в зыбке и беспрестанно кричал. Григорий перестилал пеленки, совал ему в рот соску, натянутую на горлышко бутылочки с молоком, — малыш не унимался. Кричал так, что в ушах звенело у Григория.

Вот, язви-то тебя, — ворчала Аксенчиха по адресу дочери, — треплет хвостом весь день по соседям, а ребен-чишка орет, надрывается. Ты примотай-ка ему, Григорий, пупок потуже, не накричал бы грыжи.

Григорий вдруг взбеленился. Отбросил прочь длинный свивальник, который он перед этим держал в руках, и рявкнул:

Ну и черт с ним, пускай хоть две грыжи накричит! Что я, баба, что ли, пупки перевязывать? Слезь сама и перевязывай. Твое это дело!

Кабы могла! — охнула Аксенчиха. — Вишь, прямо отшибло поясницу, лежу и ног не чую, чисто деревянные стали.

Так вот сразу они у тебя и отнялись!

— А ты, леший, на меня не покрикивай. Зелен еще! В разгар перепалки и вошли к ним Мезенцевы. Груня

потянула было мужа за рукав: уйдем, дескать. Но Григорий заметил ее движение.

Не тащи, ие тащи мужика-то. Пусть поглядит, полюбуется, в какую беду товарищ его попал. Ты не баба ему — чисто золото. А моя так каждый год сыпать готова.

Аксенчиха тяжело вздохнула на печи:

О господи, вот язва-то!..

Ребенок плакал не переставая, закатывался в хриплом, надсадном крике. Груня подошла, взяла его на руки, стала трясти, укачивать. Он понемцогу затих, только всхлипывал редко и горестно.

Григорий, довольный, сел на скамью.

Ишь чертенок, — сказал, поглядывая на Груню, — чует сразу бабьи руки! Смолк.